Книга Горькая рябина, страница 106 – Василий Оглоблин

Его мысли прервали шаги в коридоре и в комнату вошла Марина. Сергей Рудольфович приветствовал ее стоя.

— Доброе утро, Марина Николаевна. Садитесь. Я заждался.

— На оправке долго были, воды не было, – сухо ответила она.

Она показалась Сергею Рудольфовичу посвежевшей, помолодевшей и походила на девушку-десятиклассницу, не было только белого передника и бантика в волосах.

— Как ваше самочувствие, ваше здоровье? Вы сегодня выглядите очень свежей.

— Можно подумать, что вас очень интересует мое здоровье. Не беспокойтесь, до суда не умру, ваша карьера вне опасности.

— И всегда-то вы со мной с сарказмом, а я хочу взаимного доверия и теплоты в наших отношениях.

"Гусь свинье не товарищ, – подумала Марина, но вслух не сказала." Она опять смотрела в окно, на облака. И остановив свой черный блестящий взгляд на следователе, сказала со вздохом.

— Полноте, гражданин следователь, о каком доверии и какой теплоте в отношениях вы говорите, приступайте лучше побыстрее к делу.

И Сергей Рудольфович, по обыкновению поигрывая толстым цветным карандашом, поставив локти на стол и положив в кулаки подбородок с ямкой, начал тоном ментора, желающего покорить аудиторию своей эрудицией.

— Ваше дело, Марина Николаевна, я в сущности дуже превосходно знаю, и наша беседа сегодня будет иметь несколько конфиденциальный, интимный характер. Я как юрист и психолог хотел бы добраться до истоков, до первопричин зашей драмы.

— 0, боже мой! – вздохнула Марина, – какая драма? Никакой драмы нет. Вы ее придумываете.

— Всякое следствие имеет свои причины.

— Нет причин, нет. Все очень даже просто. И я вам все рассказала в наши прошлые беседы. Все абсолютно. Добавить мне нечего. Понимаете, нечего.

Сергей Рудольфович нервничал. Задуманный им диалог явно на получался. И направить разговор в нужном направлении он не мог. Карандаш, который он перебирал из одной руки в другую, упал, громко стукнувшись о настольное стекло. Следователь вздрогнул.

"Странный он сегодня какой-то, – подумала Марина, – нервничает. Что с ним случилось? Уж не влюбился ли в меня, и он? Только этого мне еще нехватало. Смотрит на меня каким-то просящим и извиняющимся взглядом словно побитая собака".

— Да, так я говорю, что побеседуем сегодня на несколько отвлеченные, но очень важные, я бы сказал судьбоносные темы. Вы очень умная женщина и надеюсь вы меня поймете. мне приятно с вами беседовать.

— На какие же отвлеченные темы может говорить следователь с подследственной преступницей? О погоде? Сегодня непременно будет гроза, парит очень. И будет ливень с градом, который уничтокит сады и посевы. Злой и жестокий будет град. В юности я много читала и не помню уже у кого вычитала о предвестниках грозы – стратусах. Видите их?

— Где?

— А вон, на западе, на горизонте, в поднебье.

— Да. Так и что?

— Стратусы – коварные и зловещие облака как улыбка на лице палача. Следователь побледнел и смутился.

— Да, это неприятная улыбка. Но когда улыбаетесь вы у меня кружится голова.

— Вы, вероятно, плохо спали.

— Да, спал плохо. Много перед сном думал.

— О чем же вы думали?

— О вас, Марина Николаевна.

— Обо мне? Вы, вероятно, обмолвились. Не обо мне вы думали, а о моем деле, о том, как его поискуснее и поправдоподобнее состряпать.

Несколько минут продолжалось тяжелое молчание. Сергей Рудольфович перекладывал на столе какие-то бумажки, мельком заглядывая в них, не поднимая на Марину глаз. Сложив их в стопку и придавив прес-папье, устремил взгляд на Марину.