Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 94 – Ольга Вереск

Мама дома со вчерашнего дня, складывает полотенца. С трудом, а забираю — сердится. Врач назначил контроль; заявку в фонд при клинике на восстановление мы подали. Координатор обещала в понедельник ответить, больше ничего неизвестно.

— Мне нельзя даже полотенце донести?

— Можно. Только не всё сразу.

Мы улыбаемся друг другу. На несколько секунд я почти забываю про воскресенье.

Мама спрашивает, почему я задумчивая. Говорю, что взяла разовую смену. Это правда, только не вся. Она просит не переутомляться, и я отворачиваюсь к шкафу.

В воскресенье: брюки, белая рубашка, волосы в пучок. В сумке пропуск, который выдали после оформления смены, и накопитель с коротким роликом.

Антон ждёт у служебного входа. Его пропускают как помощника организаторов. Меня сверяют со списком. Охранник узнаёт, хмурится.

— Вы теперь здесь работаете?

— Сегодня, — отвечаю, расправив плечи.

Он звонит координатору. Я стою, не отводя глаз. Потом мне показывают, куда пройти.

Меня отправляют расставлять воду у зала. Беру поднос, обхожу коробки, никому не мешаю. От запаха тошнит. Считаю шаги до лестницы.

Показ готовят внизу. Ноутбук стоит в небольшой комнате рядом с залом, там же лежат запасные микрофоны.

Я знаю только дверь. Всё остальное вижу впервые.

Координатор зовёт техника проверить звук. Антон пристаёт к помощнику с вопросом, а я прохожу с водой, ставлю поднос и лезу за накопителем.

Пальцы скользят, накопитель никак не попадёт в разъём. Царапаю корпус. Блин, Вика, соберись, не тупи.

Копирую ролик на ноутбук, ставлю первым в открытом списке показа. Проверяю путь к местной копии и вытаскиваю накопитель.

— Ты охуела? Что делаешь?

Данила стоит в дверях.

Черный костюм, белая рубашка. От его голоса подкашиваются ноги. Смотрю на ворот, на загорелую шею и злюсь еще сильнее. Он переводит взгляд на ноутбук. Скулы каменеют, ладонь упирается в косяк.

Шея. Запах. Костюм сидит так, что хочется расстегнуть ему пуговицу и одновременно выйти из комнаты. Колени слабеют. Между бёдер тепло без спроса — от голоса, не от плана.

— Работаю. Пропусти, — говорю, закрывая сумку дрожащими пальцами.

Он не двигается.

— Что там?

— Твои слова. Её слова, — отвечаю, удерживая его взгляд.

Данила смотрит на экран. Может подойти, убрать файл, позвать кого-нибудь. Я отступаю от стола, потому что не хочу стоять между ним и ещё одной вещью, которую он решит отнять.

— Здесь родители, блядь.

— Знаю.

— Они не забудут, — Данила сжимает губы.

— Я тоже.

Он делает шаг ко мне. Я поднимаю ладонь.

Близко. Пахнет им — тем же, что в гостевой. Если не уберу руку, коснусь груди. Рубашка белая, как моя. Думаю, как она сминалась у меня под пальцами ночью. Думаю и держу ладонь в воздухе.

— Не трогай.

Останавливается.

— Я хотел объяснить про утро.

— У тебя была ручка. Объяснил.

На секунду лицо у него становится совсем пустым.

— Я не про тебя написал.

Податься к нему было бы так легко. Упереться лбом в грудь, закрыть глаза. Я почти делаю этот шаг и вспоминаю записку. Она всё ещё дома, в ящике.

Грудь в двух сантиметрах. Сердце бьётся так, что, кажется, он слышит. Хочу лизнуть ямку у ворота. Хочу ударить туда же. Остаюсь на месте.

— Ты обещал разбудить меня.

Данила молчит.

— Даже этого не сделал. А теперь просишь поверить тебе ещё раз?