Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 96 – Ольга Вереск

Выхожу без куртки, соображаю уже на улице. Возвращаюсь — официантки в раздевалке замолчали. Попадаю в рукав, хочется спросить, чего шептались. Ещё здесь разбираться? Забираю вещи, пусть думают что хотят.

Ничего не говорю.

Антон у калитки, смотрит присланную запись экрана. Я только вышла, а кто-то успел разослать.

— Видела её лицо?

— Видела.

— Имба. Просто разнос.

Ему легче, видно. Улыбается, запускает ролик заново, хочет, чтобы тоже посмотрела, а я отворачиваюсь. Хватит на сегодня.

— Твой отец знает, что ты помогал?

Улыбка исчезает.

— Узнает.

— А координатор? Техник?

Антон убирает телефон.

— Мы не их разоблачали.

— Но спрашивать будут с них тоже.

Координатор у служебной двери. Смотрю туда, пока Антон молчит. Ведь меня никто не заставлял заходить, я сама решила.

Приходит сообщение Лены: «Ты вышла?»

Лена предлагает встретить, но я отказываюсь. Обещаю написать из дома. Дойти бы молча. Антон идёт к машине, я — на автобус. Хоть пройдусь. Люди на остановке о нашем вечере знать не знают, постою рядом, ни на кого не глядя. Разблокирую Данилу на остановке. Неделю молчала, а сейчас подавай ответ, немедленно. Противно самой. Набираю сообщение, с силой ударяя пальцем по экрану.

Отправляю: «Теперь ты понял, как это?»

Сразу звонит. Нет, разговаривать не буду. Из его голоса столько себе придумаю, что опять забуду, зачем злилась. Сбрасываю. Голос в голове всё равно есть. Низкий. «Я люблю тебя». Садится туда же, куда садился у ноутбука. Свожу колени на остановке. Люди не видят. Появляется сообщение:

«Ты не такая. Не становись мной».

Вглядываюсь в сообщение, чувствую, как под глазом дёргается мышца.

В зале даже так не злилась. Вот же сволочь.

Ты серьёзно? Ему показали его же слова, а виноватая опять я. Удобно устроился, сука.

Пишу: «Уже стала. Спасибо за урок».

Блокирую снова. Легче не становится.

В автобусе смеются над телефоном. Смотрю, не выдержав. Мультфильм там, никакой Вики. Отворачиваюсь, стискивая ремень. Думала, выйду из дома и всё пройдёт?

Не прошло. На каждый смешок поворачиваюсь. Мама спит, оставила еду и записку про лекарства. Завожу будильник, ем стоя. Потом понимаю, что не помню вкуса.

Потом пишу Лене, что добралась. Накопитель кладу к университетским распечаткам. Завтра понедельник, теперь и меня спросят, что я натворила. Отвечу. Вспоминаю Петра Зверева у микрофона. «Ошибка», как быстро придумал. А когда гости подняли телефоны, он не сразу нашёлся. Я ударила по тому, что он собирался показывать гостям. Он это заметил. Мама кашляет за стеной. Я иду проверить, нужна ли вода.

Мне есть что терять. Сегодня я особенно ясно это понимаю.

Вчера я видел, как Вика уронила бутылку.

Кристинино лицо вспоминать было приятно. Свои сообщения — не очень. Про Вику лучше не думать: сама пришла. Повторял, что сама, стояла ведь спокойно, когда Беловы разорались. А то мутить начинало.

Не думать не получается. Поднос. Белая рубашка. Как сказала «не трогай», а губы были приоткрыты после моего «люблю». Стояк в отцовском кабинете от этой картинки — отдельный вид идиотизма.

А бутылку вспомнил только сейчас, перед кабинетом отца.

Она пыталась поставить поднос. Не удержала.

— Долго будешь там топтаться?

Открываю дверь.

На столе распечатано моё сообщение. Рядом фотография экрана, где под текстом наш семейный логотип. Ага, вот оно. Перевожу глаза на отца, жду. Сначала про слова спросит или про испорченный вечер?