Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 64 – Ольга Вереск

За стеной слышно, как она открывает сумку.

Я жду плача. Шага ко мне. Моего имени.

Вместо этого звякает молния.

На двери остаётся светлая царапина возле замка. Никогда раньше её не замечал. Теперь смотрю так пристально, будто от этой полоски зависит, что будет дальше.

Из комнаты доносится голос Вики.

— Лен, можешь говорить?

Потом пауза. Длинная. Слышу только, как она пытается вдохнуть.

— Да. Я дура.

Зажмуриваюсь.

Лены не слышно. Наверное, говорит ей, что я скотина. Правильно говорит. Вика шепчет что-то ещё, отходит от двери, и слова становятся неразборчивыми.

Я поднимаю руку, собираюсь постучать.

Могу сказать, что соврал. Что не думал так. Но она спросит, зачем сказал, и мне придётся ответить без привычной усмешки. Признать, что хотел сделать ей больно ровно в ту минуту, когда она доверяла мне больше всего.

Когда пускала к себе в постель. Когда держала за мизинец. Когда кончала тихо, чтобы мама в больнице не стала причиной остановиться.

Опускаю руку.

Кофемашина льёт прямо в поддон. Чашку, блядь, забыл. Останавливаю, лезу в шкаф, потом чуть не роняю кружку на пол. Ловлю за ручку, вытираю край пальцем.

Тишина.

Горелым несёт, ворот футболки к лицу тяну, а там её запах. Ночью утыкалась в меня, спала ведь.

Член снова поднимается от ворота. Дрочить на это после «шлюха» — дно. Стою над раковиной и дышу её шампунем, как больной.

Телефон снова вибрирует. Макс: «Ты живой?»

Лезу в чат, там вчерашнее признание про видео. Смайлов под ним наставили, кто-то написал «ну наконец-то». До сих пор отвечают.

Сейчас они будут обсуждать, как Семенова поставила Зверева на место.

Печатаю раньше, чем успеваю придумать оправдание:

«Репетитор больше у меня не живёт. Спектакль с обиженной девочкой окончен».

Слово «спектакль» стираю, потом набираю. Пускай читают.

Отправляю.

Почти сразу Макс ставит смеющееся лицо.

Макс ржёт. Добился своего. Ну молодец, блядь. Только палец дрожит, не остановлю.

За спиной скрипит ступенька.

Вика стоит на лестнице с сумкой и телефоном. Волосы собраны неровно, у виска выбилась прядь. На щеке мокрый след, который она, видимо, не заметила.

— Уже рассказал?

Я блокирую экран.

— Ничего я не рассказывал.

— Мне хватает того, что ты написал.

Проходит мимо. Я отодвигаюсь, хотя она не просит.

Она нагибается к кроссовкам, и я узнаю ракурс. На той записи, которую скинул Максу, тоже была согнутая спина, волосы у лица. Сейчас могу отвернуться, а всё равно смотрю. На зад. На шею. На то, как свитер обтягивает грудь, когда она наклоняется. Вика поправляет сумку, закрываясь от меня.

Хочу остановить рукой за талию. Хочу сказать «останься, я выебу тебя на этой лестнице и потом извинюсь нормально». Стою.

— Вика.

Она выпрямляется.

— Что ещё?

Я хотел спросить про маму. Предложить отвезти. Как будто можно вставить нормальную фразу между всем сказанным и её уходом.

— Занятия отменяются, — произношу вместо этого.

Она смотрит на меня несколько секунд.

— Я обсужу работу с Еленой Петровной.

— Я сказал... — повышаю голос, делая шаг за ней.

— Я услышала. — Она останавливает меня взглядом, и я не договариваю.

Достаёт папку. Вижу край расписки с моей подписью. Проверяет, на месте ли документ, убирает обратно. Не показывает мне. Больше ничего не доказывает.

У неё звонит телефон.