Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 45 – Ольга Вереск

Отдаю лист. Лена прячет его в середину пачки, словно я успел что-то испортить.

— Как она? — спрашиваю.

Лена перестает застегивать сумку.

— Ты серьезно сейчас?

— Я про мать.

— У Вики спроси.

Хочу ответить, что спросил бы, если бы она не разговаривала со мной как с посторонним. Но Лена смотрит слишком прямо. При ней это прозвучит жалобой, и я промолчу лучше, чем доставлю ей такое удовольствие.

— Перестань ее снимать, — говорит она. — Вы уже не шутите. Она на обычной паре ответить не может.

— Раньше могла.

— Вот именно.

Лена уходит, придерживая дверь плечом. Из пачки снова торчит край листа. Я смотрю, пока она не скрывается за стеклянным переходом. Я выбирал, что выложить. Лена собирала ей задания. Заебись, Зверев.

Открываю три старых скриншота от отца. Викино имя, обещанная плата за семейный скандал. Помню строки, но снова увеличиваю их пальцами.

Тогда она тоже говорила, что хотела помочь.

Перечитываю, пока не трещит башка. Еще вчера от этих строк хотелось разнести стену. Сейчас вспоминаются ее холодные пальцы, и злость вязнет где-то в горле.

Пальцы под рубашкой. Ресницы у груди. Злость должна убивать стояк. Не убивает.

Отец присылает вопрос о крупном переводе. Он до сих пор видит движение денег на счете, который открыл мне несколько лет назад.

«Личные расходы», — отвечаю.

«Не делай глупостей».

Убираю телефон в бардачок. Его короткое указание раздражает сильнее, чем должно.

Звонит мать. Спрашивает, как занятия, не приехали ли опять друзья. Я говорю, что дома тихо. Это правда. Про то, кто теперь занимает соседнюю комнату, молчу.

— Вика написала, что операция оплачена, — говорит она. — Ты с ней разговаривал?

— Да.

— Не дергай ее завтра. Пусть побудет с матерью.

Я смотрю на закрытый бардачок.

— Разберемся.

— Данила, я серьезно.

Говорит тем голосом, которым обычно напоминает про пересдачи. Я знаю, что она может позвонить Вике сама, узнать про расписку, потребовать, чтобы я вернул все назад. И все равно отвечаю:

— Я понял.

Не завожу машину. Рассказала ли она матери про условия? Представляю Ольгу Викторовну, плечи сами подаются вперёд. Ей я бы это не повторил.

Это ничего не меняет, говорю себе. Вика сама согласилась.

Повторяю про себя еще раз. Со второго раза убедительнее не становится.

Домой возвращаюсь раньше шести. Вики нет. На кухне убрано, блины накрыты тарелкой. Я поднимаю ее, съедаю один холодным. Потом второй.

На столе в гостиной лежит мой экземпляр расписки. Я оставил его рядом с пультом. Теперь угол листа попал под стакан, бумага вздулась от воды.

Поднимаю стакан, провожу ладонью по влажному пятну. Вика свой экземпляр убрала в папку, сфотографировала, наверняка отправила Лене. Она считает дни. А я вчера даже лист не убрал.

Складываю его и убираю в ящик. Потом достаю обратно. Читаю строку про полное погашение долга.

Через неделю заберёт свитер, зарядку, записи. Скажет, что выполнила условия. А я останусь с кофе, который могу приготовить без неё.

В груди тянет так, что прижимаю кулак к ребрам. Сука. Позвать бы ее. Только в доме пусто.

Почти отправил вопрос, где она. В больнице, придурок, ты же знаешь. А Максу заняться нечем: сфоткал пустой стул возле моего в раздевалке, подписал «Прислуги не хватает?». Сжимаю зубы, перечитываю эту херню.

Не отвечаю. Обнаруживаю, что всё ещё держу лист, и кладу его перед собой. Пятно не разгладишь. Провожу по бумаге ладонью, пока она не распрямляется.