Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 43 – Ольга Вереск

— Покажи, если умеешь, — говорит. — Только не держи меня.

Переворачиваю блин. Получается. Кладу ей на тарелку, возвращаю лопатку.

— Видишь? Слушаться полезно.

— Блины печь полезно. Остальное ты добавил сам.

Сажусь. Она не смотрит в мою сторону. Через десять минут передо мной тарелка, сметана, кофе. Свою чашку Вика ставит у другого края стола.

— Сюда сядь, — говорю, отодвигая соседний стул.

— Мне удобно здесь, — она держит чашку обеими руками.

— А мне нет. Подай кусочек. — Я отталкиваю вилку и жду, когда поднимет глаза.

Она замирает с чайником в руке.

— Вилка рядом, — выговаривает Вика, не меняя позы.

— Возьми и покорми меня. — Я улыбаюсь, хотя от её взгляда уже сводит челюсть.

Хочу её пальцы у своего рта. Хочу, чтобы наклонилась, и свитер отошёл от груди. Говорю про вилку, думаю не про вилку.

Вика медленно ставит чайник. Подходит, берет нож и вилку. Я откидываюсь на спинку стула. Жду, пока возразит, начнет спорить. Она молча режет блин на четыре части.

Пододвигает тарелку ко мне.

— Нарезала. Дальше сам.

Я перехватываю вилку, когда она кладет ее на стол. Оба держимся за холодную ручку. Она смотрит мне прямо в глаза.

Близко. Пахнет блинами и её шампунем. Если дёрнуть руку на себя — она нагнётся. Если нагнётся — увижу вырез свитера. Стояк упирается в ширинку под столом. Не отпускаю вилку сразу.

Можно заставить. Напомнить про деньги, про неделю, про вчерашнюю подпись. Я уже открываю рот, но телефон Вики начинает звонить.

Она выпускает вилку и отходит к окну.

— Да, слушаю. Документы со мной.

Я слышу только ее ответы. Перевод в клинику согласован, ее ждут утром. Она благодарит, уточняет вход. Когда возвращается, я киваю на стул.

— Поешь.

— Не успеваю.

— До восьми двадцать минут.

Она смотрит на часы. Садится, берет один блин. Ест быстро, маленькими кусочками. Перестаю дергать ногой. Жрет. Ну слава богу. И тут же бесит: какого хера мое утро зависит от ее блина?

Смотрю, как двигается горло, когда глотает. Вчера целовала мои костяшки. Сегодня режет мне блины и смотрит в тарелку. Хочу эту тарелку смахнуть и поставить её на стол вместо еды.

— Рубашку мне выбери, — говорю, когда она встает.

— Зачем?

— На встречу с ребятами.

Вика закрывает глаза на секунду.

— Данила, у меня время.

— Это две минуты.

Иду наверх, не проверяя, идет ли следом. Слышу шаги, и от этого становится легче. Послушалась. Хоть в чем-то.

В комнате открываю шкаф. Достаю две рубашки, бросаю на кровать.

— Черную, — говорит она с порога.

— Почему?

— Сам спросил.

— Помоги надеть.

Она смотрит на мои руки.

— Ты умеешь.

Беру черную рубашку, отворачиваюсь, переодеваюсь. Вика остается у двери, глядя в коридор. Застегиваю две пуговицы, остальные оставляю.

Знаю, что она видит спину. Хочу, чтобы смотрела. Плечи, живот. Пусть смотрит и злится, что смотрит.

— Здесь заело, — говорю.

Она не двигается.

— Пожалуйста, дикий цветочек.

Слова вылетают раньше, чем успеваю решить, говорить ли их. Вика поворачивается сразу. Резко. На шее у меня пульсирует жилка: поймала, блядь. Я ведь знал, что она обернётся.

— Не называй меня так, — шепчет, глядя на расстёгнутую рубашку.

Смотрит не в глаза. На грудь. На пуговицы. Член тяжелеет от шёпота.

— Раньше нравилось, — бросаю и сразу вижу, как у неё дрогнул рот.

Подходит. Холодные пальцы скользят под край рубашки, расправляя ткань. Втягиваю живот, задерживаю вдох. Ее ресницы почти касаются моей груди.