Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 3 – Ольга Вереск

— Что он делал с предыдущими преподавателями?

— Ничего противозаконного, если вас это беспокоит.

Ответ не успокаивает. Скорее наоборот.

— Он срывал занятия, унижал их, провоцировал. Один мужчина продержался три дня. Девушка до него ушла через сорок минут. Данила умеет находить слабые места.

Я смотрю на закрытую дверь маминой комнаты. За ней скрипит кровать, потом слышится сдавленный кашель.

Слабые места. У меня их полно, и он все знает. Знает, как я держалась за лямку рюкзака. Знает, как краснела, когда он смотрел слишком долго. Знает про речку и про футболку, которой перевязал мне палец.

— А если я не справлюсь?

— Получите оплату за отработанные дни. Но судя по вашему голосу, Виктория, вы не привыкли отступать.

Она произносит моё имя так же, как тогда, перед прощанием. Спину холодит. Хочется спросить, что Даниле обо мне рассказали. Но за стеной снова кашляет мама.

— Завтра в шесть, — повторяю я, утыкаясь лбом в холодное окно. — Я приеду.

Стекло остужает кожу. Дыхание оставляет пятно. За ним тёмный двор, и в голове уже не двор — его плечи в дверном проёме, мокрые волосы, голос «Вика». Живот сжимается. Не от страха одного.

— Отлично. Завтра в шесть. Адрес скину в сообщении.

После звонка смотрю на её номер и никак не могу сохранить. Зверева. За два года столько раз хотела сама набрать, да всё боялась услышать то же самое. Теперь она предлагает двести тысяч. За занятия с Данилой. Почему именно мне?

Ладони дрожат, когда сохраняю контакт. Под свитером соски вдруг чувствительные от холода окна и от его имени в одной минуте. Глупо. Он меня ненавидит. А тело помнит, как хотелось, чтобы он остался на той кухне живой и близкий.

— Кто звонил? — спрашивает мама.

— Новый ученик. Очень хорошо платят.

В воскресенье к шести приезжаю на Рублёвку. За воротами вижу три этажа стекла и мрамора и на секунду проверяю адрес: точно сюда? У входа машины, на одной такой можно было бы закрыть все наши проблемы.

Звоню в домофон. Ворота открываются бесшумно.

Каблуки вязнут в гравии, приходится идти медленно. На посвящении год назад я в этом чёрном платье себе нравилась. Теперь поправляю подол, замечаю нитку у шва и пытаюсь незаметно её оторвать.

Платье обтягивает грудь и бёдра сильнее, чем хотелось бы для «работы». Я выбирала его не для него. Вру себе. Хочется выглядеть не как та девочка с реки. Хочется, чтобы он, если выйдет, хотя бы на секунду задержал взгляд. И стыдно за это желание до дрожи в пальцах.

Дверь открывает горничная. Молодая, в форменном платье.

— Виктория Семенова?

— Да.

— Проходите, пожалуйста. Елена Петровна ждет вас в гостиной.

В коридоре стараюсь смотреть на спину женщины, которая меня ведёт. Всё равно отвлекаюсь на люстру, потом на картины. Куда ни поверни голову, есть на что уставиться.

Елене Петровне около сорока пяти, но с тех пор, как мы виделись, она почти не изменилась. Гладкое лицо, костюм без единой складки. Встаёт мне навстречу, и я вдруг замечаю, сколько между нами пустого места: гостиная огромная.

На столике папка из университета. Пока сажусь, успеваю прочитать красные пометки на верхнем листе: пропуски, незачёты. Ниже предупреждение деканата и прикреплённая фотография студенческого билета. Тянусь взглядом к снимку, но Елена Петровна кладёт сверху ладонь. Приходится смотреть на неё.