Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 6 – Ольга Вереск

На третьем снимке отец положил ему руку на плечо. Данила стоит чуть боком, будто сейчас выскользнет из-под ладони. Я увеличиваю фотографию. Шрам у брови на месте. Провожу по нему пальцем, опоминаюсь и убираю руку с экрана.

Палец остаётся тёплым. Смешно. Это стекло. А я глажу его лицо, как тогда, когда ему было пятнадцать и можно было. Ниже снимка — рот. Я смотрю слишком долго. Вспоминаю не поцелуй — его не было. Вспоминаю, как хотелось. Как однажды на крыше наши лица оказались слишком близко, и я думала, что сейчас… Он отвернулся к городу. Я всю ночь не спала.

Когда-то мы делили один велосипед. Я сидела на раме, он ругался, что мешаю рулить. Спина у него под лопатками была горячая, футболка мокрая от солнца. Я держалась не за руль — за него. Пальцы на его животе, случайно, и он ничего не сказал. Только сильнее крутил педали. Я до сих пор помню это касание лучше некоторых настоящих дней.

На гаражной крыше обещали никогда друг другу не врать. Господи, что я завтра ему скажу? «Здравствуй» — и дальше?

Два года назад он пришел ко мне ночью. Без куртки, с разбитой губой и кровью на воротнике. Сказал, что поссорился с отцом, и попросил никому не звонить. Потом потерял сознание прямо на кухне.

Я вызвала скорую. Потом полицию, потому что врач увидел на его спине старые синяки. Данила пришел в себя уже в машине и смотрел на меня так, будто я совершила предательство.

Помню не только взгляд. Помню, как он упал, и я успела подхватить. Тяжёлый. Горячий лоб. Губы во вкусе железа, когда я трясла его и звала по имени. Как прижимала ухо к груди, слушая сердце. Как потом, уже в коридоре больницы, хотелось залезть к нему на кушетку и не отпускать руку. Мне было восемнадцать, и я впервые поняла, что боюсь не только за друга. Что если он умрёт — умрёт и то место во мне, которое принадлежало только ему.

На следующий день телефоны семьи Зверевых не отвечали. Через сутки их охрана забрала у меня мобильный якобы для проверки. Еще через день Елена Петровна сообщила, что Данила уехал и больше не хочет меня видеть.

Позже в местном паблике появилась короткая заметка о конфликте в семье известного бизнесмена. Без имени Данилы, но с деталями, которые знала только я. Я писала ему десятки сообщений, объясняла, что ничего не рассказывала. Все оставались непрочитанными.

Его мать смотрела, как я беру деньги. Ни слова о том, почему два года назад меня выставили из их жизни. Теперь я им снова понадобилась. От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

Она даже не спросила, хочу ли я снова увидеть её сына. Сразу назвала цену. Похоже, заранее знала, что я соглашусь.

Я достаю визитку Елены Петровны, собираясь позвонить и отказаться. В соседней комнате мама тяжело кашляет. Потом наступает тишина, и я вскакиваю проверить, дышит ли она.

Мама переворачивается, устраивает ладонь под щекой. Жду, пока снова заснёт, и возвращаюсь к себе. С ноутбука смотрит Данила, которого я открыла полчаса назад. Захлопываю крышку. Мама вздыхает за стеной, я замираю: опять разбудила?

Под веками всё равно остаётся его рот со снимка. И тот, разбитый. Два рта. Один хочется коснуться. Ко второму — прижаться и проверить, что живой.

Я поеду. Даже если Данила ненавидит меня. Даже если его мать специально привела меня в этот дом. Сначала спасу маму. С прошлым разберусь потом.