Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 126 – Ольга Вереск

Макс тянется остановить запись. Я отодвигаю телефон.

Дослушиваю.

Пишу про его девушку и стираю. Хотел, чтобы отъебался. А дальше? Встретит Вику в универе и снова начнёт про медсестру, я поддержал. Она и у калитки руки прятала.

Пишу: «Она тебе не медсестра».

Ответ приходит сразу.

«Ой, всё. Даже пошутить нельзя».

Смотрю на ответ. Можно отшутиться, показать, что я нормальный, всё ещё понимаю приколы. Наклоняю телефон к себе, хотя он и не пытается прочитать.

Набираю: «Не приходи».

«Серьёзно из-за неё?»

Курсор мигает. Я стираю длинную фразу, которую начал. Отправляю только: «Из-за тебя».

Блокирую.

Потом всё равно лезу в старые фотографии. Ночами играли, жаловались друг другу на баб, сколько всего. Что теперь вычёркивать? Злюсь, смотрю, всё равно назад не добавляю.

— Он раньше тоже так говорил, — произношу.

Макс кивает.

— Да.

— А я смеялся.

Он не отвечает.

Ну скажи, что не один я. Все же ржали. Макс молчит, ничего не добьёшься. Сам понимаю, почему.

Я откладываю телефон. На столе остаётся мокрый круг от стакана. Тру его большим пальцем, пока Макс не протягивает салфетку.

Макс наконец вытаскивает ноутбук, просит помочь с заданием. Узнаю, Вика это объясняла. Только мне интереснее было разглядывать её колени под столом, придумывать, чем смутить. Мог бы послушать, сейчас бы пригодилось. Разворачиваю экран.

Открываю учебник.

На следующий день мать стучит перед завтраком.

— Вика спрашивает, можно ли после обеда.

Я отвечаю слишком быстро.

— Да.

Потом весь день думаю, что она услышит в этом «да». Как легко я сдался. Насколько нужен мне её визит.

Когда приходит, едва здороваюсь.

Она садится на прежний стул. Куртку снимает, сумку оставляет возле ног. Я разглядываю шов на её рукаве и не знаю, с чего начать.

Под свитером грудь. Смотрю на шов, чтобы не смотреть туда. Член всё равно поднимается. Кресло не спрячет, если она опустит глаза.

— Как ты? — спрашивает.

— Отец признался. Ничего нового не сказал.

— Я спросила про тебя.

Поднимаю голову.

— Хреново.

— Мне тоже.

Она не улыбается. И почему-то именно это даёт мне возможность говорить.

— Я хотел всю вину на него свалить. Сразу, как ты ушла. Думал: если бы не он, я бы…

Запинаюсь.

— Что?

— Не знаю. Я ведь даже не спросил тебя тогда.

Вика смотрит на свои руки.

— А потом сразу обвинял. Когда наконец показал скриншоты, я сказала, что они чужие. Ты снова ушёл. — Вика стискивает пальцы.

— Помню.

— Я пыталась угадать, что сделала. Два года.

Сжимаю ладони между коленями. Хочу попросить прощения ещё раз, но сейчас это будет просьба прекратить разговор.

— Расскажи, — говорю.

Она рассказывает недолго. Самое страшное помещается в нескольких фразах: считала себя виноватой, перебирала сказанное, боялась, что неправильно объяснила что-то врачам.

— Я тебя спасать позвала, — заканчивает. — А ты смотрел потом так, будто я тебя продала.

Я киваю. Не потому что согласен закончить. Потому что иначе начну оправдываться.

Она берёт книгу со стола, но не открывает.

— Сегодня не хочется читать.

— Не надо.

Сидим рядом. Я спрашиваю про её мать. Вика говорит, что та снова ругается из-за соли в еде, но до ближайшего магазина уже дошла с ней и не попросила повернуть обратно.

— Хочет тебя увидеть, — добавляет.

— Зачем?

— Сама скажет.

Думаю про лестницу в их доме. Про чужие взгляды. Про то, как буду сидеть перед женщиной, чьим лечением угрожал.