Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 124 – Ольга Вереск

Данила отпускает мою руку.

Холодно сразу. Пусто. Пальцы помнят его тепло и не находят.

Я слышу собственный вдох. Два года назад я обнимала избитого мальчика и звала на помощь. Всё это время он думал, что я торговалась о цене.

— Ты знал? — спрашивает Данила.

Отец кивает.

— Зачем? — Данила говорит негромко. — Ты видел, что я с ней делал.

— Хотел прекратить ваши отношения.

Я смотрю на Петра Зверева. Ни слова о том, что тогда мне тоже было страшно. Что я сидела возле его сына на полу и не знала, дышит ли он.

— Вы мне телефон вернули, — вспоминаю. — А до этого его забрали ваши люди.

Он молчит.

— Я скорую ему вызвала. Думала, он сейчас умрёт. А вы сделали из меня… — Не хватает воздуха. — Что я вам сделала?

Отец открывает рот. Не хочу слышать.

— Вика, — произносит Данила.

Поворачиваюсь к нему.

— Он тебе соврал. Но унижал меня ты.

Данила отводит глаза. Мне хочется забрать последние слова, потому что ему больно. Вместо этого крепче сжимаю край деревянного стола.

Я отодвигаю тарелку.

На вилке остался салат, проглотить не могу. Пётр Зверев поправляет салфетку; смотрю на его пальцы и думаю, что он теперь встанет из-за стола. А мне что делать со всем, что услышала?

Губы ещё помнят поцелуй. Рука ещё помнит его пальцы. И всё равно нужно уйти.

— Мне нужно домой, — говорю.

Данила не удерживает.

В прихожей Елена Петровна подаёт куртку. Я беру её сама, благодарю и выхожу на крыльцо.

Данила просит мать оставить их. Хочется вернуться, удержать от ссоры. Пусть сами. Спускаюсь с крыльца.

Разглаживаю закладку, машинально убранную в карман. На обороте Данилиным почерком номер страницы.

Губы помнят поцелуй, а от ужина ком в горле.

Я прячу закладку обратно.

Телефон в руке светится открытым диалогом с Леной.

Пишу: «Можешь поговорить?»

На этот раз не добавляю, что всё хорошо.

На остановке прижимаю закладку к губам — глупо, коротко — и убираю. Автобус ещё не видно. Щеки горят от холода и от него сразу.

Отец берёт стакан. Сейчас допьёт, скажет, что устал, пойдёт спать. Знаю, как поднимется, придерживая стул. После сказанного Вике он ещё сможет уснуть.

Как в тот вечер два года назад.

— Кто сделал переписку?

— Данила, мы оба сейчас…

— Кто?

Он ставит стакан.

— Это неважно.

— Для тебя, блядь, — говорю, не узнавая собственного голоса.

Мать стоит у двери. Я попросил оставить нас, но она не ушла далеко. Раньше меня это взбесило бы. Сейчас рад, что слышит.

— Я хотел убрать её из твоей жизни, — говорит отец. — Ты лежал в больнице, уже вмешалась полиция. Нужно было остановить скандал.

— И ты решил, что виновата девчонка, которая вызвала скорую?

— Я виноват. Сказал уже.

Сказал уже.

Будто закрыл вопрос.

Во рту пересыхает. Я так сжимаю зубы, что отдаёт в скулах, а пальцы уже немеют.

— Покажи телефон, — произношу.

— Что?

— Свой. Разблокируй и дай мне. Я посмотрю, что там у тебя.

Он сразу меняется в лице.

— Не переходи границы.

Смеюсь. Выходит мерзко, с хрипом.

— У тебя они есть, да?

Мать заходит в столовую.

— Петя, выйди.

Он смотрит на неё так, словно услышал это впервые. Она повторяет. Отец отбрасывает салфетку, уходит, и я остаюсь перед недоеденным ужином.

Вика сказала: «Унижал меня ты».

Хочу возразить ей сейчас, когда не слышит. Объяснить, что поверил. Что мне было девятнадцать, я ненавидел этот дом и думал, будто она предала единственное, чего отец ещё не отобрал.