Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 119 – Генри Лайон Олди

Старший, Средний, Младший. Три брата, Аид, Посейдон и Зевс, так именовали друг друга, встречаясь для важных разговоров с глазу на глаз. Чаще это случалось под землей, во владениях Аида, реже — в морских глубинах Посейдона. На Олимпе, в чертогах Зевса, в присутствии Семьи — ранее такого не бывало никогда.

— Сестра, дорогая моя…

Холодный взгляд Аида уперся в Геру:

— Даже я не рискну войти в Дромос, если не снял шлем-невидимку и не оставил дома свой посох, увенчанный троицей бронзовых псов. Что же говорить о твоем муже, храбрейшем из храбрых, уже готовом метнуть молнию? Дромос лопнет, приняв Зевса в боевой ипостаси. Взорвется, как вулкан во время извержения. Где после этого окажется Зевс?

— Где? — задохнулась Гера.

Глаза добродетельной супруги мечтательно сощурились.

Аид склонил голову:

— Я даже боюсь это представить. Мне не хватает воображения. Не надо искушать судьбу, хорошо? Я уже не говорю о той ужасной, той опаснейшей возможности…

— Какой?!

Зубодробительные паузы Аида, его привычка вечно обрывать все на полуслове, заставляя собеседника ждать и беспокоиться — это бесило Геру с детства.

— Допустим, сестра, Тифон однажды освободится. Накопит силы, вырвется, полон ярости, жажды мести. И что? Первым делом он…

— Сожрет меня, — Гефест сжал чашу в кулаке. Когда кузнец разжал пальцы, чаша превратилась в бесформенный комок золота. Отпечатки пальцев пятнали его как оспины. — Я ближе всех, с меня он и начнет. Сожрет, а я и убежать не сумею. Какой из меня бегун?

Аид отмахнулся:

— Можешь не беспокоиться, племянник. Тебя он оставит на закуску. Первым делом Тифон ринется в созданный вами Дромос, торопясь сюда, на Олимп.

— Ты же сказал, что Дромос не выдержит!

— А если выдержит? Если Дромос лопнет, когда Тифон будет близок к выходу на Олимп? Тысяча если, и каждое — катастрофа.

— Ты пришел испортить нам пир? — Зевс нахмурился.

Громовержец и раньше был мрачен. Сейчас же стал туча тучей.

— Пир? — удивился Аид, невинней младенца. — Я полагал, это совет. Но если это пир, я, пожалуй, удалюсь. Пиры — не мой конек. Я только хочу напомнить, что Тифон погребен в земле. Можно сказать, Младший, что твоими усилиями он родился вспять, вернулся во чрево матери. А можно сказать иначе: Тифон сейчас ближе к Аиду, чем любой из вас. Да, Гефест, я говорю и о тебе. Добавлю, что Тифон опасно близок к Тартару, своему отцу. Нужно ли напомнить вам, кто заточен в Тартаре?

Слабый, едва уловимый плеск волн. Где-то качнулась черная вода реки, которой клянутся боги. Кивнули бледными венчиками цветы асфодела, растущие по берегам Стикса. Плеск сменился гулом. Дыхание спящего исполина, ропот гигантского сердца; безнадежный, бесконечный стон мириадов теней в Эребе. От порога к пиршественным ложам поползли щупальца тьмы: вязкой, плотной. Багровые сполохи мерцали в живом мраке, словно кровавые жилы. Стало жарко, так жарко, что всех пробил озноб.

Тьма. Сполохи. Духота. Рокот воды.

Всюду, куда бы Аид ни приходил, он приносил частицу своих владений, а значит, себя самого.

— Сторукие еле сдерживают напор Павших, — тишина, воцарившаяся в чертогах, была сродни могильной. Слова Аида казались некой разновидностью этой тишины. — И не сдержат, дорогие мои братья и сестры, племянники и племянницы! Не сдержат, если таскать их по одному на Олимп! Тоже мне, нашли дело гекатонхейрам — рвать драгоценные цепи, которыми вы награждаете друг друга!