Книга Гонец в преисподнюю, страница 67 – Генри Лайон Олди

— Я могу увезти тебя силой.

— Не надо, господин. Я сбегу.

— Почему? Мои слуги ни в чём не нуждаются.

— Город, господин.

— Начальник!

— Город, начальник. Люди. Я буду служить вам здесь.

Катацумури встал с колен:

— Я принесу вам ваше лекарство. Вам пора дышать паром.

Пока он ходил за лекарством, Канасуку размышлял о том, что грубая сила не всегда даёт нужный результат. Третий раз он угрожал Катацумури тем, что увезёт его из храма в Наху силой, и третий раз знал, что не станет этого делать. Парень сбежит, нет сомнений. Его придётся охранять. Кому нужен такой слуга? Да и вся доброжелательная расторопность Катацумури исчезнет, рассеется, как утренний туман, принудь его начальник служить под палкой и надзором.

Опять же, жрицы. Им не понравится, если бродягу, пригретого в храме, увезут насильно. Надо быть последним болваном, чтобы из-за такого пустяка поссориться с жрицами Кикоэ-огими. Особенно если ты собираешься приехать сюда ещё раз — и если ты знаешь, что жизнь твоя подходит к концу.

Я сюда больше не приеду, подумал Канасуку. Я лучше умру дома, умру раньше, чем это могло бы произойти, но я уйду из жизни как начальник, и прятаться от смерти больше не буду.

Всё, хватит.

— Кио! — громко закричал пастушок.

— Куи-куи! — откликнулась из леса самка.

— Кио-кио!

— Куи-куи!

И пастушки во всём Ямбару подхватили хором:

— Кио-кио! Куи-куи!

Вот, подумал Канасуку. Даже птицы со мной согласны.

— Уже несу! Вот, начальник!

Из дома выскочил Катацумури с бамбуковым подносом в руках. На подносе исходил паром медный котелок. Запах целебных трав чувствовался даже на расстоянии.

— Садитесь поудобнее…

Слуга опустил поднос на столик перед Канасуку. Начальник наклонился вперёд так, чтобы лицо оказалось над котелком. Катацумури с заботой накрыл котелок и голову Канасуку полотняной накидкой, чтобы драгоценный пар не пропадал зря, рассеиваясь в пространстве.

Про состав отвара Канасуку лекарей не спрашивал. Хватило известий о восковой моли.

— Дышите, начальник, дышите. На здоровье…

За время, проведённое в храме, Канасуку всей душой возненавидел и котелок, и терпкий травяной пар, и себя самого, вынужденного бороться за жизнь не с врагами, а с болезнью. Но после вдыхания пара ему на какое-то время и впрямь становилось легче.

— Дышите, начальник… Вдох. Выдох. Вдох.

Канасуку захрипел. Изо рта его в котелок хлынула кровь. Обмякнув, словно тряпичная кукла, начальник повалился вперёд, лицом в обжигающий отвар. Тело дёрнулось, но это была уже неосознанная судорога, — то ли от ожога, то ли от булькающего выдоха, последнего в бурной жизни начальника Канасуку.

Он так и замер — под накидкой, лицом в котелке.

Слуга, не двигаясь, смотрел на труп.

— Гу-гу-гугуу! — завопили пастушки в лесу. И вдруг завизжали, словно поросята. Это были очень шумные птицы.

— Смерть, — глубокомысленно заметил капитан, приканчивая вторую порцию пшеничной лапши, — это всегда головная боль.

Он ударил кулаком по столу:

— Всегда!

— Ну, не знаю, — Широно почесал в затылке. — Как по мне, умер, и плевать. Лежишь себе холодненький, и в ус не дуешь. Пусть у других голова болит…

— Я про других и говорю, пустая ты башка! — вызверился на него капитан. — Про себя говорю! Тебе-то что, а у меня матрос умер. Время к отплытию, а я не знаю, сколько ещё в порту проторчу!