Книга Гонец в преисподнюю, страница 132 – Генри Лайон Олди

Впрочем, когда я вспоминал, что творилось зимой на родине, в Акаяме, где небо куталось не в пуховые облака, а в клубящуюся метель, и без жаровни в доме, насквозь продуваемом ледяными сквозняками, можно было околеть, — да и с жаровней, если честно, тоже приходилось не сладко! — меня сразу прошибал пот, как при лютом зное, и я доставал платок, торопясь промокнуть вспотевшую грудь.

На Окинаве скорее околеешь с жаровней, честное слово.

О, сакура цветёт! Ага, на холме: гроздья темно-розовых колокольчиков, непривычных моему взгляду, свисают с ветвей. Юный Хисатака ещё осенью рассказывал, что сакура здесь зацветает в месяце ичигацу^[25] — и цветёт до конца холодного сезона. Я ему не поверил, и напрасно.

— Фудзи?

— Да, господин…

— Пошевеливайся, бездельник!

— Да, господин. Не надо меня бить…

Вот же мерзавец, а? Я даже за плеть не взялся, а он сразу: бить меня, мол, не надо! Словно я только и делаю, что луплю его смертным боем. Рюхо оглянулся через плечо, смотрит на меня, как на людоеда, и Широно ухмыляется втихомолку.

Ладно, вон уже и въезд в Кумэмуру.

Двускатные крыши, синяя черепица. Лодка на воде залива. Два старика в лодке: один курит, второй глядит вдаль. Тёсаный камень набережной. Кривой можжевельник тянет ветви к небу. Чёрный флаг у табачной лавки.

Всё как и в первый мой визит.

Всё, да не всё.

У ворот дома Рюсэна мы спешились.

Я кликнул пару мальчишек, благо их тут вертелось великое множество, кинул им медяк-другой — и велел присматривать за лошадьми. Мальчишки предложили отвести животных в казённую конюшню, но я воспротивился, — у Рюсэна мы наверняка задержимся, а если так, то лошадей заведут в конюшню хозяина дома.

Мальчишки огорчились, поскольку за дополнительные услуги ожидали дополнительную плату, а мы, также приняв скорбный вид, соответствующий цели визита, вошли во двор.

К счастью, ворота были не заперты.

С лошадьми я оставил и Фудзи. Обрадованные столь исключительным соседством, маленькие конюхи мигом притащили ему дощатый табурет, и вовремя — ноги у моего слуги подкашивались.

Во дворе на нас сперва не обратили внимания. Нет, не так — на нас сразу обратили внимание, но усердно делали вид, что мы не гости, а призраки-невидимки. Метельщики, опустив взгляды долу, подметали двор, и без того чистый, хоть ешь прямо с земли; туда-сюда носилась челядь, таская связки бумажных денег, предназначенных для сожжения, гирлянды медных колокольчиков, издававших дребезжащий звон, и корзины с мелко нарезанной красной бумагой, назначение которой осталось для меня загадкой. Челядь также носила белые повязки, но не на головах, а на руках, поверх рукавов одежды.

Сегодня здесь не было никого, кто надел бы безрукавку на голое тело.

Из дальней части дома неслись заунывные песнопения на языке, какого я не понимал. Разобрать удалось только часто повторяющееся имя Амитабха, — здесь тоже чтили будду Амиду, только в иноземном произношении.

Я собрался позвать кого-нибудь, чтобы он доложил о нашем прибытии, но тут на крыльцо вышел Рюсэн. Судя по всему, его предупредили без моего вмешательства. Сегодня Рюсэн облачился в темно-синий, довольно узкий халат до пят, из-за чего глава семьи двигался с величественной медлительностью.

Белую повязку он носил на голове.