Книга Дело чести, страница 124 – Андрей Булычев

— И сукно, — негромко добавил Лазарев, отряхивая сюртук. — Мериносы у нас, похоже, прижились, на пастбищах обвыклись. Вон Милица вчера сказала, что через месяц даже можно первую стрижку пробовать.

— Дойдём и до сукна, — согласился Алексей. — Ты, Кузьмич, когда собрался в губернский ехать?

— На этой неделе надо поспешать, Алексей Петрович, — отозвался Лазарев. — Бочаров всю душу вынул: просит полосового и связного железа для плавильных печей, да на обточные станки доброго уклада надобно взять. Калужские купцы как раз уральские караваны приняли, надо успеть лучший разбор перехватить, пока цену не задрали, да по большой осенней воде на Песочную всё доставить. А перед ледоставом ещё надо всю тяжесть по Оке от Лихвинских пристаней утянуть. Как раз к тому времени и новое масло надавят, а может, и по сахару сподобятся, да и прочего сладят.

— Дельно, — кивнул Егоров. — А ну-ка, господа хорошие, прокатимся со мной на Жиздру? Поглядим, как там Гаврилова артель берег под грузовую пристань ровняет. Самое время проверить, пока солнце не село.

Они уселись в легкие дрожки Алексея. Генерал подобрал вожжи, и лошадь ходко пошла сухой луговой дорогой.

За прибрежным лозняком открылась Жиздра — широкая, по-вечернему затихшая, светившая посредине чистым, холодным отблеском заката.

У самого яра, где берег круто уходил в глубину, артель Гаврилы уже заканчивала дневную работу. Несколько мужиков лениво сбрасывали лопатами последнюю землю, ровняя мыс, а на примятой траве лежали заготовленные дубовые сваи.

От воды тянуло сыростью и близким ночным холодом. Алексей придержал лошадь, всматриваясь в очертания нового берега, и Гаврила, заметив хозяина, почтительно снял перед ним потный картуз.

Осень в Егорьевском в этот год выдалась на редкость затяжная, тихая и погодистая. Бабье лето ласково грело калужские поля до самого конца сентября, и всё в раскинувшемся огромном поместье требовало теперь неусыпного хозяйского присмотра.

Хлеба убрали еще в августе. Рожь и овёс стояли в высоких скирдах прямо у полей и на деревенских токах, а крестьяне, спасая зерно от грядущего ненастья, бережно «одели» верхушки сухой прошлогодней соломой, тщательно прочесав скаты граблями, чтобы ни одна капля дождевой влаги не проникла внутрь. Малую долю, на ближнюю потребу, свезли в снопах к амбарам самой усадьбы.

Молотили на всех поместных токах неделями. Лучшее зерно из общего намолота ссыпали в закрома на семена и для себя, а то, что похуже, шло на корм дворовому скоту и птице. Провеянный же избыток везли на мельницы — их в поместье было две, водяная на Малиновке и ветряная на взгорье. Мука уходила в губернские пекарни или закладывалась в сухие амбары на продажу.

Следом за хлебами, в прозрачные дни начала сентября, принялись за картофель. Мужики споро выворачивали из земли отяжелевшие кусты, а бабы и подростки шли следом, перекликаясь, по полю — руками выбирали облепленные суглинком клубни, собирая их в плетёные корзины. Крупный картофель отбирали на еду или для крахмальной мануфактуры, мелкий шёл на семена, а весь битый отдавали скотине. Ссыпали «едовой» в глубокие сухие ямы, переслаивая соломой, и сразу заваливали землёй, оберегая от будущих морозов.

Подсолнечник убрали в начале октября, когда тяжелые корзинки налились и потемнели. Их срезали, высушивали под навесами и потом молотили на чистых токах. На маслобойне семечки давили неделями — жмых шёл скоту, а густое, пахучее масло после фильтрования разливали в дубовые бочки и надежно закупоривали в подвалах.