Книга Раздвигая границы, страница 36 – Дмитрий Серебряков

Учись ничего не делать. Звучало как изощренное издевательство.

Для парня, выросшего в трущобах, где каждый новый день был жестокой борьбой за выживание, безделье ассоциировалось только с одним — со смертью. Если ты сидишь на месте и ни черта не делаешь, значит, ты либо уже сдох, либо сдохнешь с голоду к вечеру, потому что кто-то другой окажется быстрее и заберёт твой кусок. Потом был старый Аскольд с его изматывающими марш-бросками, потом кровавая мясорубка Скрала с её первобытным ужасом, а потом тренировки Линберга до стертых в кровь ладоней и тошноты. Я привык жить на пределе. Мой духовный контур, моя психика, мои инстинкты — всё было заточено под постоянную непрекращающуюся войну.

А теперь меня посадили в золотую клетку, погладили по голове и сказали «расслабься».

Я сорвал длинную травинку и принялся бездумно рвать её пальцами на мелкие зеленые кусочки. Госпожа Луиза вчера в астрале разложила всё по полочкам. Умом я понимал, что она абсолютно права. Я понимал, что моя вчерашняя вспышка неконтролируемой ярости на пустом месте — это ненормально, что ожидание удара в спину от каждого шороха в безопасном саду — это болезнь. Но это логическое понимание не принесло вообще никакого облегчения.

Мир вокруг вдруг показался мне невероятно блеклым и пресным. Солнце светило, но словно не грело. Легкий ветерок шевелил листья на ветвях дуба, но в этом шорохе не было никакой угрозы, а значит, мой мозг отказывался видеть смысл обращать на него внимание. Обед, который сегодня подала заботливая бабушка Дарья, показался мне безвкусной серой кашей, хотя на самом деле это было отличное тушеное мясо со специями. Всё потеряло вкус, цвет и остроту. Жизнь словно выцвела.

Даже мой наглый сожитель сегодня хранил гробовое молчание. После того как Луиза одним щелчком пальцев с позором вышвырнула его из своего астрального кабинета, дух будто воды в рот набрал. Забился на самое дно астрала и не отсвечивал. С одной стороны, я был рад, что никто не капал ядом на мои мозги. С другой, без его ехидных колючих комментариев тишина в голове становилась совсем уж невыносимой и давящей на виски.

Вжих. Бам. Выдох.

Ингрид продолжала методично молотить по снаряду. Я сцепил зубы так, что на скулах заходили желваки. Это было просто невыносимо. Я чувствовал себя сломанным клинком, который заботливо повесили на стену в красивом зале в качестве украшения. Тупым ненужным куском железа, который медленно покрывался ржавчиной в тепле и уюте, пока другие сражались.

Что мне вообще делать в этом мирном сытом Гадаре? Учиться правильно кланяться вдове барона? Высчитывать площади треугольников? Терпеть снисходительные взгляды тепличных деток, которые дальше центральных проспектов тринадцатого сектора носа не совали? И ради чего всё это?

Я отшвырнул скомканную травинку в сторону и тяжело вздохнул, уперев локти в колени. Наверное именно так люди и сходят с ума. Не от первобытного страха перед нечистью, а от глухой звенящей пустоты мирной жизни, в которой для них больше не осталось места.

Мое глухое тоскливое оцепенение прервал звук шагов.

Они раздались со стороны бокового прохода дома. Это не было тяжелое шаркающее передвижение толстяка Линберга и не легкая пружинящая поступь Ингрид. Шаги были размеренными, твердыми, с едва уловимым ритмом человека, который привык носить тяжелую броню и бегать по пересеченной местности.