Книга Помещица, страница 186 – Алёна Цветкова

Оказалось, это не так сложно. К первому снегу над моей новой оранжереей уже вился дымок. Мы заглубили её в землю, утеплили козьим перегноем и поставили двойные рамы. Пока губерния утопала в сугробах, у нас под стеклом зеленели шпинат и петрушка. Брат шутил, что его лавка станет единственным местом в городе, где зимой пахнет весной. Теперь каждое утро в Саратов отправлялись не только сыры и молоко, но и бехтеревские овощи.

Зимой отдыхать не пришлось: мы готовились к новому сезону. Когда пришло письмо от Бориса — его отец был тяжело болен и настаивал перенести помолвку на май 1881 года, сразу после получения диплома, — я испытала смешанные чувства. С одной стороны, я скучала по Борису и с нетерпением ждала дня, когда мы сможем быть вместе. С другой — весна была самой горячей порой, а подготовка к помолвке, которую Александр Илларионович решил провести в моём поместье, свалилась как снег на голову. Если бы мой будущий свекор не настаивал, я, пожалуй, отказалась бы от такой чести.

Больше двух месяцев, с середины марта до конца мая, я спала не больше пяти шести часов в день. И только когда Борис приехал помочь после сдачи экзаменов и взял на себя последние приготовления к помолвке, я наконец смогла выспаться перед самым важным днём в своей жизни.

Утро началось с Саши. Она влетела в мою комнату, взволнованная без меры, и бесцеремонно затрясла меня за плечи:

— Лариса! Лариса! Проснись!

— Что случилось? — прохрипела я, не открывая глаз.

За эти три года жизни в самой гуще событий моя психика адаптировалась — я была готова ко всему. Например, к прыщу, выскочившему на носу Саши, который надо было срочно замаскировать перед тем, как идти на службу. А то вдруг повзрослевшие ученики увидят, что директриса их школы сама ещё совсем ребёнок?

Саше сейчас было семнадцать, а Петрушке, её любимцу, почти тринадцать. Выглядели эти двое как ровесники, и Саша в последнее время очень болезненно стала относиться к своему возрасту.

Или к тому, что по недосмотру скотник накормил коз заплесневевшим колобом: половина стада получила расстройство пищеварения и перестала давать молоко. Тогда, несмотря на все старания Варвары, от воспаления рубца сдохли две самые удойные козы, а остальные вернулись к полноценным удоям только после следующего окота.

Я готова была прибить несчастного скотника — он перепугался настолько, что смотрел на меня с первобытным ужасом, готовясь к самому страшному наказанию. К счастью, он оказался не виноват: выяснилось, что поставщик подмешал к свежему жмыху прошлогодний, и парнишка просто не смог бы сразу выявить брак, открыв мешок с кормом.

Я подумывала судиться с владельцем маслобойки, продавшим мне колоб, но по совету Груни поступила иначе. В суде мне пришлось бы доказывать, что корм приехал ко мне испорченным, а не испортился уже при хранении — в нынешних условиях это почти недоказуемо. Тогда я просто опозорила негодяя на всю губернию, и его маслобойка закрылась прошлой осенью.

Всё же у меня после регулярных публикаций в губернской газете об успехах на поприще сельского хозяйства сама собой образовалась репутация знающего человека, почти эксперта. Теперь колоб мне возили из немецкой усадьбы — помог Ганс, тот самый подмастерье, который учил моих мужиков ремонтировать технику. Они до сих пор дружили со Степаном, который в моём хозяйстве числился главным инженером.