Книга (не) убежать от него, страница 37 – Агата Ковальская, Ника Стефан

Потом скрутили и меня. Ладони, залепленные пластырем, бесцеремонно ощупали руки, заломили за спину. Скотч хрустнул на запястьях, полосой впился в рот. Все произошло за двадцать секунд. Тише, чем выключение двигателя. Эффективнее, чем облава. Последнее, что я увидела, прежде чем меня грубо развернули к фургону, — это одинокая игрушка, лежащая под колесом чужой машины. Капля дождя упала ей прямо в стеклянный глаз.

Меня втолкнули в глухой черный фургон, стоявший вплотную к нашей машине. Демида — следом. Он не кричал. Он молча, тяжело дышал, и в этом дыхании слышалось не столько страх, сколько ярость, которую сковывали стальные пальцы. Дверь захлопнулась, отрезав последнюю полоску света с улицы. Фургон рванул с места. Мы катились по кочкам, падали на жесткий пол, ударяясь плечами, головами. В кромешной тьме не было ни времени, ни пространства, только рев мотора, вибрация металла и запах бензина, мазута и чужой паники. В грохочущей темноте фургона, при каждом толчке, я чувствовала не только боль от ударов о металлический пол. Я чувствовала тупую, ноющую пустоту там, где минуту назад на заднем сиденье лежало теплое, глупое доказательство, что жизнь может быть и другой. Их жестокость была точечной: они знали, что бить надо по самому беззащитному. По тому, что делает человека человеком. По памяти о каруселях.

Поездка длилась вечно. Или пять минут. Потом фургон остановился, двигатель заглох. Нас вытащили, протащили по какой-то земле — сперва асфальт, потом щебень, потом хрусткий бурьян. Ключ звякнул в замке, скрипнула тяжелая дверь.

И вот мы внутри.

Это был не тот дом. Совсем не тот.

Тот дом Демида был теплым и уютным, жилым и дышащим теплом и запахом выпечки. Этот… это была разлагающаяся плоть. Заброшенный дачный дом, может, бывший щитковый барак. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом сырой штукатурки, мышиного помета, старой печной золы и чего-то кислого, забродившего. Под ногами скрипел рассохшийся, местами провалившийся пол, укрытый слоем пыли и грязи. Стены, обшарпанные, с осыпавшимися обоями в жутких цветочках 70-х, были испещрены надписями, похабными рисунками и темными разводами от протечек. На потолке чернело большое пятно плесени, похожее на карту неведомого континента.

Нас бросили в середину комнаты, бывшей, вероятно, гостиной. В углу валялась опрокинутая печка-буржуйка с оторванной трубой. Единственным источником света была масляная лампа, поставленная на ящик из-под пива. Её неровный, прыгающий свет выхватывал из мрака обломки мебели: сломанный стул с торчащей пружиной, как кишка, пустые бутылки, груду тряпья в углу. Окна были заколочены гнилыми досками, сквозь щели которых пробивался бледный свет уличного фонаря, стоявшего где-то вдали.

Бандиты молча расселись на единственной целой лавке у стены. Их лица в пляшущем свете лампы казались вырезанными из желтого воска — безэмоциональными, усталыми. Они просто ждали. Ждали Волка.

Я стояла, всё ещё со связанными руками, и дрожала. Но теперь не только от страха перед неизвестностью. От этого места. Оно втягивало в себя тепло, надежду, саму жизнь. Оно было не просто укрытием — оно было символом конца. Тупика. Здесь не было дорогих обоев, которые можно сорвать. Здесь всё уже давно умерло и медленно превращалось в прах.