Книга (не) убежать от него, страница 36 – Агата Ковальская, Ника Стефан

Потом он подвел меня к тиру. “Дартс, воздушка, выбей приз”, — прочитал я на выцветшей табличке. Демид взял в руки пневматическую винтовку, щелкнул затвором с таким видом, будто делал это каждый день. Его движения были точными, выверенными. Выстрелы прозвучали быстро, почти слитно. Все мишени упали. Бородатый мужик-администратор что-то пробормотал и полез за огромным, почти с меня ростом, плюшевым медведем цвета кофе с молоком.

Демид взял его и молча сунул мне в руки. Я уткнулась лицом в мягкую, чуть пахнущую пылью и чужими руками шерсть. Счастье нахлынуло такой теплой, простой волной, что перехватило дыхание. Я подняла на него глаза, чтобы сказать спасибо, чтобы улыбнуться той самой, первой за долгое время, настоящей улыбкой.

И слова застряли в горле.

Его лицо, только что расслабленное, с остатками улыбки в уголках губ, вдруг окаменело. Взгляд, скользнувший куда-то у меня за спину, стал острым, сфокусированным, диким. Все тепло мгновенно испарилось, сменившись ледяным уколом в самое сердце. Он увидел что-то. И это что-то было здесь. В нашем сюрреалистичном, волшебном убежище.

— В машину, быстро, — бросил мне Демид и пошел к воротам. Я бежала за ним, задыхаясь от волнения.

— Ты что-то увидел? — бормотала я, — Скажи, что там было?

— Потом, Полина, — рявкнул он, — Надо убираться отсюда. Брось ты этого медведя!

— Нет, — замотала я головой, — Не брошу! — он перехватил у меня игрушку и потащил меня за руку.

Холодная рукоятка двери машины, знакомый лязг замка. Я потянула ее, все еще ощущая на губах приторную сладость ваты и смешанное чувство легкости и тревоги. Опустилась на пассажирское сиденье, которое мирно скрипнуло. Прежде чем захлопнуть дверь, инстинктивно обернулась, бросив взгляд на заднее сиденье.

Там, прислонившись к стеклу, сидел мой плюшевый свидетель сегодняшнего безумия. Огромный медведь цвета кофе с молоком. Одна его черная стеклянная бусина-глаз ловила отблеск уличного фонаря и сверкала темным, наивным пониманием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был целый мир, который мы только что покинули: визг каруселей, свист ветра в ушах на качелях, глухой стук пуль по жестяным мишеням в тире, липкие пальцы. Он был абсурдным, нелепым и бесконечно дорогим якорем в этом шторме. Символом часа, когда можно было просто бояться высоты, а не людей.

Демид завел мотор, и я уже собралась пристегнуть ремень, когда тень закрыла свет.

Не одна. Сразу несколько.

Они материализовались из темноты, словно вырастая из самого асфальта — плотные, безликие силуэты. Дверь со стороны водителя рывком распахнулась, и чья-то сильная рука вцепилась в куртку Демида, грубо выдергивая его из машины. Я вскрикнула, но мой крик был заглушен хриплым: “Не дергайся, крошка, будет хуже”. Со стороны пассажира дверь тоже открыли. На меня пахнуло перегаром, дешевым табаком и потом.

— Вылезай, красавица, с гостинцем, — прорычал низкий голос. Медведя выхватили из салона первым. Мой крик, когда его грубо швырнули на мокрый асфальт, был беззвучным. Он упал плашмя, и его блестящий глаз-бусина, тот самый, что секунду назад ловил свет, уставился в черное небо. По его боку, цвета кофе с молоком, теперь расползалось грязное пятно. Какая-то детская, иррациональная жалость, острее страха за себя, сжала мне горло. Это было не просто уничтожение игрушки. Это был плевок на тот единственный час, где мы смеялись, где я дышала полной грудью, где он, этот дурацкий медведь, был символом победы — пусть и в тире, пусть и временной. Они отняли его так же легко и цинично, как отняли у меня отца, дом, покой. Просто выкинули в грязь.