Книга На изломе алого, страница 89 – Янина Логвин

— Помоги ей, пожалуйста! – просит девчонка, но старший Чвырь обрывает ее, ловит за руку, сплевывая на пол кровавую слюну.

— Заткнись, Пчела! Или, клянусь, я тебя сам навсегда заткну! – угрожает.

Он достает ее и пробует ударить, но я бросаюсь на него, и мы схватываемся. Нас разнимают и растаскивают в сторону друзья Чвыря. Тесня меня к двери, толкают в плечи, но я предупреждаю лысого урода, выкрикивая с яростью:

— Мразь! Убью, гада! Про все вспомню! Даже не вздумай идти за Сашкой! Я найду тебя! Клянусь, найду! Вы все ответите!

— Белый, Литяга, Мим! – командую друзьям. – Соберите инструменты и убирайтесь! Дрону я сам скажу, чтобы не рассчитывал на нас, если дело коснется «Альтарэса»! Ренат, я возьму машину!

— Стой, Игнат, – Беленко вновь останавливает меня за руку. – Где ты сейчас ее найдешь? Вот реально где? Город большой, в нем легко потеряться.

— Не знаю, – уверенно отвечаю. – Найду!

Но я не нахожу ее.

Не нахожу! И душу вслед за страхом охватывает отчаяние. Где ты, мой Алый? Где?!

* * *

В свете ночного фонаря кружили мотыльки. Бились друг о друга крылышками, сбивая легкую пыльцу, танцевали, почти невесомые, одним им ведомый танец. Обычно Генрих любил подмечать в природе такие живые моменты, снова и снова рисовать их в памяти, или переносить на холст, но сейчас, глядя в окно, он едва ли видел картину за ним. Сидя в тишине своей квартиры, Генрих Вишневский, пожалуй, впервые в жизни о столь многом жалел.

Он жалел о том, что сказанного не воротишь, а время не повернуть вспять; о том, что позволил зерну сомнения прорасти в душе, и теперь оно, опрометчиво оброненное, разъело душу язвой вины. Что у него не хватило сил удержать Сашку. А еще о том, что он, известнейший художник, за всю свою долгую жизнь так и не завел настоящих друзей, только знакомых. Широкий круг интеллигентных и богатых людей, которым не обо всем расскажешь и не во все посвятишь. Несмотря на свою известность, Генрих долгие годы оставался закрытым человеком.

Какие-то жалкие монеты и старый орден. Вся окружающая его мишура… Что эти вещи значат в противовес человеческой жизни? В противовес умным серым глазам, жадно впитывающим его знания и внимание? Человеческому теплу, что последнее время согревало его – верно, преданно. Нежно. Он знал, что важен для Сашки, не мог не знать. Учитель и ученица, за два года они успели стать по-настоящему близкими людьми.

Чертовы монеты! Дались же они ему! Да пусть пропадают с концами! Главное, чтобы с Сашей ничего не случилось! А теперь что делать? Как его девочка их вернет?.. Как он вообще мог подумать хоть на миг, что это она? Нужно было вместе решить, как поступить дальше. Найти в себе слова, остановить ее и решить! А теперь он боялся, что если заявит о пропаже в полицию, подозрение сразу же упадет на Сашу, и невозможно будет ничего изменить.

Генрих ждал утра. Он решил дать ход влиятельным связям. Настало и в его жизни время использовать привилегию нужных знакомств. Если понадобиться, он найдет чем отплатить. Клянется, найдет!

Она пришла глубокой ночью, когда луна уже сползла с зенита, и старик, увидев бледное лицо, похожее на восковую маску, с царапинами и следами крови, ужаснулся.

— Саша?!

Сашка переступила порог, но дальше не пошла, остановилась.

— Возьмите, Генрих Соломонович, – протянула мужчине незнакомый темный кейс, – это ваше. Здесь все, монеты и орден, я проверила. И простите меня.