Книга На изломе алого, страница 86 – Янина Логвин

Все происходит быстро. В какую-то секунду времени, которая становится выбором между жизнью и смертью, я оживаю. Когда-то отец заставлял меня проделывать на нем подобное много раз, словно знал, что защита пригодится. И сейчас мои действия доведены практически до автоматизма.

Сначала без сознания падает Чвырев, когда кастет врезается в висок парня и рассекает кожу до кости. Затем разворот, удар ногой в пах, кулаком в подбородок, в печень, и вот уже Хан утыкается лбом в пол, заливаясь кровью. Рывок за волосы вверх и он стоит на коленях ко мне спиной, а я крепко обхватываю его шею, поймав в капкан согнутой в локте руки. Без жалости давлю на кадык, задрав ему голову, толкаю колено в позвоночник, пока из Хана не вырывается полузадушенный хрип.

— Да, урод, это мои зубки. Вот теперь поговорим.

Наши взгляды встречаются, но я знаю, что он будет молчать, даже если пройдет вечность.

Лезвие ножа застыло у самого века, направленное в распахнутый от боли глаз – черное и острое в моей безжалостной руке. Пальцы, словно железные, сомкнуты на рукоятке, жилы натянуты. Я чувствую, как под напряженным запястьем судорожно дергается кадык и сжимается горло Хана. Вижу, как синеет лицо. Сейчас я бы с легкостью полоснула по этому горлу ножом. Это ничего не стоит. Здесь, в боксе – ничего. Тот, кто не ценит чужую жизнь, не в праве бояться за свою.

— Я сделаю это, не сомневайся, – обещаю. – Если твои друзья сделают хоть один шаг, я ударю насмерть. Не рыпайся, Штырь, и стой там, где стоишь. Я не шучу!

У стены застыл старший Чвырев со спущенными штанами, от него отползла Майка, и это наталкивает меня на мысль. Я бью Тарханова коленом в спину.

— Расстегивай ширинку, ублюдок!

Он не спешит исполнять мое желание, а я не тороплю. Медленно провожу лезвием по лбу над бровью и виском, давая глазу затечь кровью. Приставив нож к горлу, задеваю его острием, вспарывая кожу – вороненая сталь очень убедительна.

— Молодец, – хвалю, когда пряжка ремня звякает об пол. – Так будет легче добраться и отрезать твой член, если ты не скажешь, где монеты и орден.

Влад все-таки натягивает штаны. Смотрит на своего брата, и у него от ярости ходят скулы и дрожат руки.

— Я убью тебя!

— Поверь, только после того, как я убью Хана. Но ты можешь попытаться, урод. Пожалуй, – признаюсь, криво оскалившись, – я этого даже хочу.

— Ты чокнутая сука!

— И это говорит мне торговец смертью, который собирался нас распять.

— Сумасшедшая!

— Запомни это, если решишь еще раз вспомнить о Чайке.

Штырь не был бы шестеркой, если бы по жизни оказался умнее. Растерянность прошла, и парень, матерясь сквозь зубы, пытается обойти машину, чтобы меня достать, но я предвижу его бросок и ударяю Хана ножом в плечо. Мгновенно и глубоко. Шутки закончились. Как только мы все оказались здесь, началась жизнь, а точнее – борьба за нее. Перевес сил не в мою пользу, но я справлюсь. Чудовище во мне знает, что справится, и сейчас истекает слюной. Слишком долго его взращивали на голодном пайке.

Из Тарханова вырывается хриплый стон боли на грани шока:

— Штырь, твою мать…

Но я не даю ему потерять сознание. Выгибаю коленом позвоночник. Натягиваю волосы, царапая кастетом кожу, приставив к лицу нож.

— Монеты, где они? Говори, ублюдок, я устала ждать! И учти, лучше бы им оказаться здесь, так просто я тебя не отпущу. Может, сдохнешь! Хоть одной тварью на земле станет меньше!