Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 13 – Ольга Дашкова

Надо было объясниться тогда, у воды. Про школу, про сочинение, про то, что я помню каждое слово того сочинения до сих пор и никогда в жизни не признавался в этом никому. Но я открыл рот и… вышло про тетку.

Потому что когда она рядом, слова выходят не те. Пятнадцать лет прошло, а ничего не изменилось. Побрел к дороге, оставляя за собой мокрые следы в пыли. Через поле, мимо своих же посевов, которые стояли ровно и зелено и не имели никакого мнения о личной жизни хозяина. Это было приятно, рожь не осуждает.

К вечеру надо было поменять насос в коровнике, проверить технику перед завтрашним выездом, позвонить в район насчет кормов.

Дел было много. Голова была занята желтым сарафаном, смех над озером. И толчком без предупреждения.

Заслужил, — подумал я снова. И почему-то улыбнулся.

Домой вернулась в состоянии, которое трудно назвать одним словом. Радость — была. Злость — тоже была. Что-то еще, горячее, неудобное, не имеющее названия в приличном словаре.

Все это одновременно гудело внутри, пока я шла по тропинке, и Симон то и дело поглядывал на меня снизу вверх с видом психотерапевта, который ждет, когда клиент сам придет к нужному выводу.

— Не смотри так, — сказала ему. — Я в порядке.

Он посмотрел еще выразительнее.

— Я сказала: в порядке.

Бабуля ждала на веранде, сидела с кружкой чая, смотрела на дорогу якобы совершенно случайно, разумеется, просто так вышла подышать.

Поднялась по ступенькам и почувствовала на себе взгляд, от которого не спрятаться. Бабушкин взгляд это особый инструмент. Рентген, детектор лжи и прибор ночного видения в одном лице.

— Хорошо погуляла?

— Хорошо.

— Книгу почитала?

— Немного.

Пауза, кружка чая медленно опустилась на блюдце.

— А чего щеки красные?

— Солнце.

— Солнце, — повторила бабуля. — А Симон чего нервный такой?

— Он не нервный. Он всегда такой.

— Любочка-булочка.

— Бабуль.

— Ничего не хочешь рассказать?

Я открыла дверь и шагнула в дом.

— Нет.

— Ладно, — согласилась она немедленно, что было подозрительнее любых расспросов. — Иди, я пирог поставила. Со смородиной.

Переоделась, умылась и съела два куска пирога. Потом еще один, потому что думать на пустой желудок вредно, а думать было надо.

Он сказал «злая тетка». Я его толкнула. Он упал в озеро. Я ушла и смеялась. По справедливости — счет сравнялся. Он сказал грубость, я ответила физически. Квиты.

Но он до этого спас меня от Гамова. И спрашивал, больно ли. И сказал «я имею в виду глаза».

Накрыла пирог полотенцем, отодвинула кружку и уставилась в окно на бабушкин палисадник.

Нет, — решила я твердо. Нет, нет и нет. Это деревня. Это лето. Это старые нервы и новые обстоятельства. Ничего не происходит. НИ-ЧЕ-ГО! Психолог Виктория Андреевна была бы мной недовольна.

До вечера я занималась делом: разобрала второй чемодан, ответила на рабочие письма, провела созвон с командой. Московская жизнь продолжалась в телефоне, пока деревенская шла за окном своим ходом. Это было удобно, держать ногу в двух мирах и даже привычно.

Саша говорил, что я никогда не бываю до конца где-то одном месте. Что я всегда наполовину в работе, наполовину в голове и нигде — по-настоящему. Он говорил много правильных вещей. Умел это. Жаль, что между правильными словами прятал очень неправильные.

В девять вечера солнце еще висело над полем, деревенские сумерки приходят неспешно. Симон ткнулся носом в ладонь, потом в поводок, который висел на крючке у двери. Недвусмысленно.