Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 12 – Ольга Дашкова

Про то, как можно быть одиноким в толпе. Про то, как люди придумывают себе стены, чтобы не чувствовать. Про то, что смех, это иногда не радость, а защита.

Класс захихикал на третьей минуте. Кто-то написал записку, записка пошла по рядам, сзади зашептались. Я сидел и слушал каждое слово. И думал о том, что она говорит про меня. Сама того не зная, говорит про меня.

Потом, разумеется, выходя из класса, я сказал что-то про Жирного Зайца. Рефлекс. Броня. Та самая, о которой она только что читала сочинение.

Вот такой я был мудак.

Алена появилась в десятом классе, переехала из соседнего района, красивая, легкая, правильная. На нее хотелось смотреть, как смотрят на что-то понятное и безопасное. С Аленой было просто. Она нравилась мне именно этим, никаких сочинений про одиночество, никаких книг у окна, никакого ощущения, что тебя видят насквозь.

Мы поженились через год после школы, как я вернулся из армии. Мать была рада, деревня была рада, я думал, что тоже рад.

Первые два года еще шло. Потом начало медленно расходиться по швам, как расходятся вещи, которые никогда не были одним целым. Алена хотела город. Я хотел землю. Она хотела жизнь, в которой не надо вставать в пять утра и думать про поголовье. Я не умел хотеть другую жизнь.

Про ребенка мы говорили. Она соглашалась иногда, это было в хорошие дни. Потом оказалось, что была беременна и не сказала. Решила сама так сказать эту «проблему», именно проблемой она назвала нашего ребенка, сама.

Сказала потом спокойно, как о чем-то решенном и закрытом. Смотрела на меня и не понимала, почему я так смотрю в ответ.

После этого я простить не смог. Не потому что моральный кодекс, просто это был последний момент, когда стало понятно: мы чужие люди. Окончательно и без вариантов.

Развелись тихо, она уехала. Я остался с хозяйством и с тишиной, которая поначалу была оглушительной, а потом стала просто тишиной. И три года я жил нормально. Работал, строил, ни о чем таком не думал.

А потом в деревню въехал красный Mercedes и въехал в мой трактор.

Встал с травы и начал выжимать рубашку. Бессмысленное занятие, она была насквозь мокрая, выжимай не выжимай. Ботинки хлюпали при каждом шаге.

Она меня толкнула. Обеими руками, от души, без предупреждения. Я этого не ожидал и не потому что не верил в ее решимость, а потому что не успел. Она двигается быстро для человека, который делает вид, что ему все равно.

И смеялась. Вот что не выходило из головы. Не злилась, не плакала, не произносила гневную речь. Смеялась по-настоящему, запрокинув голову, схватив пса на руки. Секунду я смотрел на нее снизу, из воды, и думал совершенно не о том, что должен был думать.

Думал: вот она. Не Жирный Заяц. Не злая тетка в шляпе. Не обиженная девочка из прошлого, которая приехала сводить счеты.

Она.

Живая, громкая, сердитая, смешная, с собакой под мышкой и книгой. Та самая, которая читала сочинение ровным голосом и не давала себе дрогнуть. Только выросшая, только ставшая больше во всех смыслах: в объеме, в уверенности, в праве занимать место в этом мире.

Я стоял по грудь воде и понимал, что влип. Серьезно, по-взрослому, без шансов сделать вид, что ничего не происходит.

Тропинка, по которой она ушла, была уже пустой. Березы стояли как ни в чем не бывало. Озеро блестело. Ты идиот, — сказал я себе. Слово тоже было точное.