Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 10 – Ольга Дашкова

— Принципиально или просто характер такой?

Я открыла рот, закрыла, открыла снова.

— А тебе не все ли равно?

— Любопытно, — сказал он просто.

Вот этого я не ожидала. Снова.

Он умел делать это, вот так говорить коротко и попадать туда, куда не ждешь. В школе я думала, что это случайность, сейчас, начинала подозревать, что нет.

— Слушай, — в моем голосе появилось то самое, что я обычно приберегаю для переговоров с заказчиками, которые не платят вовремя. — Ты очень вовремя появился, это правда. Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. Я тридцать два года сама себя спасаю, и, как видишь, жива. Так что не надо разыгрывать спектакль про доброго соседа. Мы с тобой не соседи. Мы с тобой — никто.

Он помолчал.

— Никто? — переспросил.

— Никто.

— Ладно, — Сергей кивнул, как будто принял к сведению. А потом добавил: — Куда делась та Люба, которая была раньше? Помню она была живая, глаза горели. А эту, в желтом сарафане и шляпе Любу, я не знаю. Эта зная Злая тетка какая-то обиженная жизнью и которая так все еще не может забыть детские обиды.

Тишина стала другой, Симон перестал рычать. Как где-то на озере крякнула утка. Как собственное дыхание стало чуть громче.

Злая тетка? Обиженная жизнью? Детские обиды?

Вот оно. Вот оно снова. Пятнадцать лет прошло, декорации сменились, а по сути все то же самое! Тебя слишком много, ты не то, ты не та. Только раньше это называлось «Жирный Заяц», а теперь — «злая тетка».

Разница чисто косметическая.

— Повтори, — сказала я тихо.

— Что повторить?

— Вот это. Про тетку.

Латышев посмотрел на меня с легким удивлением человека, который не понимает, где именно оступился, но чувствует, что почва уходит из под ног потому что он сморозил лишнего.

— Я просто...

— Ты просто, — перебила, — ровно как пятнадцать лет назад, прокомментировал то, как я выгляжу. Только тогда ты кричал на весь берег, а сейчас говоришь вполголоса. Прогресс, ничего не скажешь. Ты вырос за эти годы, стал уважаемым человеком, фермером, благодетелем, но на деле так и остался придурком.

— Я не о весе...

— Я поняла о чем ты, не надо разжевывать, у меня прекрасное образование, а еще воображение. А еще за пятнадцать лет я научилась абстрагироваться вот от таких как ты. Недоумков!

Что-то в его лице изменилось. Что именно — не успела разглядеть, потому что злость уже накрыла меня полностью, горячая и почти физическая, и я сделала то, о чем через две секунды нисколько не пожалела.

Я толкнула его в грудь. Двумя руками. Изо всей силы.

Он этого не ожидал, сделал шаг назад, потом еще один — и край пирса оказался именно там, где оказался. Руки взлетели вверх в попытке сохранить равновесие. Не помогло.

Латышев упал в озеро с таким звуком и с таким всплеском, что утки взлетели сразу со всего берега. Секунда тишины. Потом из воды показалась голова. Мокрая. Злая. С ряской на плече.

— Ты что, совсем...

— Да, — сказала я. — Совсем.

Смех поднялся откуда-то из живота, настоящий, неудержимый, такой, который лечит лучше всякого психолога. Я смеялась и не могла остановиться, а Латышев сидел в озере по грудь, смотрел на меня и, кажется, не мог решить, что чувствовать.

— Это было... — начал он.

— Заслуженно, — закончила я, подхватила покрывало, сунула книгу в сумку и взяла Симона на поводок. — Всего доброго, Сергей Юрьевич. Купайся, раз пришел. Освежись!