Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 14 – Ольга Дашкова

— Идем, — сказала.

Бабуля провожала нас с крыльца.

— Далеко не ходи!

— До реки и обратно.

— Комары там!

— Знаю.

— Намажься хоть!

Я уже шла по улице. Репеллент снова остался на полке. Это становилось принципиальной позицией.

Река была в другой стороне от озера, через луг, по старой тропинке вдоль ивняка. Тут я любила гулять еще в детстве, когда хотелось тишины без свидетелей. Вода здесь не стоячая живая, с течением, с тихим голосом. Думается у текущей воды иначе, чем у неподвижной.

Симон бежал впереди, путался в высокой траве и выпрыгивал из нее с видом исследователя, открывающего новый континент. Я дышала. Просто дышала.

Хо-р-ошо.

Мысль была короткая и неожиданно честная. Здесь хорошо. Тихо, и пахнет нагретой за день землей и водой, и небо такого цвета, который в Москве не бывает, слишком там много другого света.

Может, психолог и правда знала, что делала?

Симон остановился у воды и зарычал.

Я подняла голову. У реки, по колено в воде, стоял Сергей Латышев. Уже сухой, в майка, старые джинсы, закатанные до колена, мокрые. Умывался после, судя по всему, рабочего дня, лицо еще блестело, волосы влажные. Не слышал, как мы подошли.

Потом услышал и обернулся. Пауза была секунды три. Но емкая.

— Опять ты?

— Опять я, — согласилась. — А у тебя привычка мыться в общественных местах?

— Река — не общественное место. Река — это река.

— Философски.

Он вышел на берег, встал на траву босыми ногами, смотрел на меня без улыбки, но и без той настороженности, которая была днем. Симон подошел к нему, обнюхал ногу и отошел, утратив интерес. Исчерпывающая характеристика.

— Люба, — сказал Сергей. Не Зайцева, не Любовь Матвеевна — просто Люба, и это прозвучало иначе, чем раньше. — Я хочу сказать кое-что.

— Если это снова про тетку, то я не взяла с собой смену одежды для тебя.

Он не улыбнулся, смотрел серьезно.

— Про школу. Я хочу извиниться. За все, что было.

Тишина, река текла себе, не интересуясь человеческими делами. Я смотрела на него и ждала, пока первый рефлекс: острый, защитный, готовый выдать что-нибудь колкое.

— За все, — повторила. — Это большое слово.

— Я понимаю.

— Значит, за «Жирного Зайца»? За берег в десятом классе? За три года, пока ты придумывал новые способы сделать так, чтобы я не забывала, какая я?

Он не отвел взгляд, это было неожиданно.

— Да. За все это.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем извиняешься сейчас? Пятнадцать лет прошло. Я уехала, выжила, построила жизнь. Зачем тебе это надо? Очистить совесть? Сбросить груз?

Он помолчал, не так, как молчат, когда не знают ответа, а так, как молчат, когда знают, но слова идут с трудом.

— Потому что ты приехала. И я смотрю на тебя и вижу, что оно никуда не делось. То, что я сделал, оно в тебе сидит.

— Ничего во мне не сидит.

— Сидит. Иначе ты бы не поправляла каждый раз, когда я говорю «Люба». Иначе ты бы не ждала, что я скажу что-нибудь про вес. Иначе ты бы не толкала людей в озеро за слово «тетка».

Я открыла рот. Закрыла.

Вот же.

— Ты психолог теперь? — сказала наконец. — Надо же. Диплом выдают вместе с трактором?

— Нет. Просто я смотрел.

— На что смотрел?

— На тебя. Тогда и сейчас.

Это было слишком прямо. Я не была готова к такой прямоте от человека, который вчера назад въехал в мою машину и не узнал меня.

— Латышев, — сказала осторожно. — Не надо делать из этого историю. Ты был подростком. Подростки жестокие. Я это знаю, ты это знаешь. Принято.