Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 299 – Pauline Lents

Колкость не задела его ни на йоту. Напротив, по лицу медленно расползлась нехорошая ухмылка, слишком довольная и слишком понимающая, словно за её оскорблениями он слышал нечто совсем иное. Готье сделал ещё одну затяжку, оставив ответ при себе; дым скользнул между ними и растворился под потолком.

За окнами ночь уже начинала редеть. Чёрное стекло понемногу наливалось холодной синевой, очертания заснеженного двора проступали из темноты, а над дальними крышами легла первая бледная полоса предрассвета. Дом ещё спал, не подозревая ни о слезах, оставшихся где-то в коридоре, ни о табачном дыме в спальне, ни о том, какой странной милостью закончилась эта ночь.

_________________

[1] Моя дорогая.

1

Холод сильнее всего чувствовался в плече, которым Шион во сне приваливалась к стене: влага медленно проходила сквозь одежду, рука постепенно немела почти до самых пальцев, и после каждого пробуждения приходилось отстраняться от камня и несколько раз сжимать ладонь, дожидаясь, пока вернётся чувствительность. Стоило немного изменить положение, как переставший давить в спину выступ сменялся другим, не менее острым, а сырость, проступавшая между швами кладки, постепенно пропитывала ткань и снова заставляла двигаться. Попытки устроиться удобнее Шион оставила уже давно и теперь сидела, подтянув одну ногу к себе, у относительно сухого участка стены, хотя даже здесь время от времени приходилось менять позу и разминать затёкшие мышцы. Тусклый свет факела проникал через небольшое зарешеченное окошко в верхней части двери и ложился на каменный пол неровным рыжеватым пятном, иногда вздрагивавшим от сквозняка вместе с тенями на стенах. Внутри оставалась полутьма, к которой глаза давно привыкли; на противоположной стене проступала глубокая трещина, рассёкшая несколько рядов кладки, темнели влажные швы, у одного из камней неровно белел отколотый край.

Взгляд скользнул ниже и почти сразу зацепился за то, что Шион предпочитала не замечать, хотя полностью избавиться от его присутствия всё равно не удавалось. Две низкие металлические миски по-прежнему стояли там, куда Готье поставил их после первого её пробуждения, достаточно близко, чтобы оставаться на краю зрения даже тогда, когда она намеренно смотрела в другую сторону. Тогда вода ещё была прозрачной, а над жидкой похлёбкой поднимался слабый пар. Он принёс всё сам, молча опустил посуду прямо на камень перед ней, не оставив ни ложки, ни кружки, и одного взгляда на еду у её ног оказалось достаточно, чтобы понять смысл этого жеста. Шион проводила его до самой двери, дождалась щелчка замка и лишь затем снова посмотрела вниз. Есть или пить ей не требовалось уже очень давно, однако человеческие привычки она сохраняла охотно, как сохраняла тёплую постель, чистую одежду, хорошее вино и множество других удобств, без которых её тело прекрасно могло существовать. Почти вся её жизнь среди людей прошла в доме, где подобные мелочи подчинялись заведённому ею порядку: воду подавали свежей, пищу горячей, одежда оказывалась приготовлена прежде, чем она успевала о ней вспомнить. Теперь тот же человеческий быт предстал перед ней с другой стороны, и это вызвало скорее холодное любопытство, чем оскорбление. Шион подняла миску с водой, сделала несколько глотков, затем попробовала похлёбку прямо с края, как пришлось бы есть тому, кому никто не счёл нужным оставить приборы. Вкус оказался пресным, жирным и неприятным, но вызвал лишь короткую гримасу; куда сильнее занимало само открытие, насколько по-разному выглядят одни и те же человеческие привычки в зависимости от того, кому прислуживают, а кого заставляют обходиться тем, что бросили перед ним.