Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 257 – Pauline Lents

К вечеру Паулин ещё несколько раз приходила в себя. Сознание возвращалось короткими, тусклыми вспышками: над кроватью проступал полог, рядом возникало обеспокоенное лицо Гертруды, кто-то менял влажную ткань у неё на лбу и заставлял пить воду мелкими глотками. На вопросы она отвечала невпопад, не понимала, почему в покоях пахнет кровью и зачем служанки торопливо оттирают ковёр у постели. О случившемся не осталось ничего, кроме смутной боли в челюсти, железного привкуса во рту и страха в глазах каждого, кто оказывался рядом.

В то же время тяжёлые шаги раз за разом мерили кабинет от стола до окна. На очередном повороте Лирхт остановился так резко, что полы сюртука хлестнули по ногам, и упёрся обеими руками в столешницу. Бумаги смялись под ладонями, чернильница дрогнула. Перед глазами вновь возникли кандалы на запястьях Паулин, наложенные ещё тогда, когда возвращённая сила только начинала пробуждаться в ней. Снять их сейчас означало выпустить всё, что он столько времени удерживал; оставить означало ждать, пока следующий приступ закончится ещё одним телом у её кровати.

Оттолкнувшись от стола, он подошёл к окну и резко отдёрнул портьеру. У дальней арки двое слуг, склонившихся друг к другу, сразу разошлись, заметив движение наверху. Лирхт неторопливо отпустил ткань. Дом уже заговорил. К утру слух выйдет за ворота, а вслед за ним Синклит перестанет ограничиваться осторожным интересом. Стиснув челюсти, он отвернулся от окна и вновь принялся мерить кабинет шагами, не способный ни приказать снять кандалы, ни решиться оставить всё как есть.

Под сводами лаборатории царила совсем иная тишина. Склонившись над раскрытой тетрадью, Готье с почти оскорбительной аккуратностью выводил каждую букву, разделяя наблюдения по времени и последовательности: лихорадка, провалы памяти, ненасытный голод, вспышка агрессии, утрата узнавания, нападение. Перо двигалось неторопливо, оставляя ровные тёмные строки.

На последнем слове оно остановилось. Готье перечитал запись, провёл большим пальцем по краю страницы и дописал ниже ещё одну строку: «полная утрата контроля». Поставив точку, он ненадолго задержал перо над бумагой. Уголки губ медленно поднялись, и довольство, до сих пор прятавшееся в едва заметных движениях лица, стало невозможно принять за случайную тень.

2

Неделя зимнего пути истончила силы, но не ярость. До ближайшей деревни Шион добралась под вечер, продрогшая до костей, с застывшей на подоле снежной коркой, почти не чувствуя пальцев. Едва переступив порог постоялого двора и оказавшись в тяжёлом тепле натопленной залы, она услышала имя Паулин прежде, чем успела попросить воды. За соседним столом вполголоса пересказывали слухи, уже успевшие обрасти подробностями: госпожа несколько дней горела в лихорадке, перестала узнавать людей, требовала всё больше еды, а затем набросилась на служанку и оставила возле постели её окровавленное тело. Каждый говорил с уверенностью очевидца, хотя никто из собравшихся не бывал внутри имения.

До рассвета Шион не осталась. Сняв с шеи платиновую цепь и добавив к ней серьги с изумрудами, она обменяла украшения на крепкую гнедую кобылу и потёртое седло. Хозяин долго ощупывал металл, проверяя его на зуб, и попытался сторговать себе ещё кольцо, но одного взгляда хватило, чтобы он передумал испытывать её терпение. Вскоре деревенские огни растворились за спиной, а копыта уже ломали тонкую ледяную корку на дороге, уводившей к заснеженным лесам вокруг владений Альвескардов.