Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 24 – Pauline Lents

— Пока ты строишь теории, — произнёс он холодно, — я занимаюсь войной.

Шаг вперёд был резким, хищным — граница не обозначилась, она была навязана.

— Я позволил тебе выкрасть девчонку, — голос стал ниже, плотнее. — Позволил превратить её в объект, в материал для твоих опытов. Вы решили, что она — Миорель. Скажи, этого тебе показалось мало?

Напряжение вытянулось, утяжелив воздух. Взгляд Готье не дрогнул, не ушёл в сторону; в нём проступила не попытка защититься и не вызов, а холодное признание просчёта — как фиксация дефекта в уже работающей схеме.

— Мы ошиблись, — произнёс он ровно, без нажима, позволяя слову лечь между ними. — Да.

Молчание было выдержано намеренно, почти педантично, словно пауза требовалась не залу, а самой мысли.

— Поиски необходимо продолжить, — добавил он тише, с тем спокойствием, за которым скрываются решения, не предполагающие обсуждения. — Иначе она окажется в чужих руках. Шион умеет работать быстро.

Смех разрезал тишину внезапно — сухой, резкий, лишённый всякого веселья. Лирхт смотрел прямо, не отводя взгляда, словно разбирая сказанное на части.

— Вот как, — произнёс он медленно. — Значит, ты прикрываешься расчётом.

Двинувшись ещё ближе, Лирхт резко нарушил остатки дистанции. Рука поднялась почти неосознанно; палец упёрся Готье в грудь, обозначая точку, из которой отступать было некуда.

— Запомни, Готье, — голос стал ниже, опаснее, — если грёбаное пророчество не лгало, ты не посмеешь тронуть мою жену.

Готье ответил смехом, откинув голову назад, позволяя звуку прозвучать слишком свободно для этого зала.

— Твою, — протянул он насмешливо. — Конечно.

Между ними шагнула третья фигура — без резкости, без вызова. Плащ лёг ровно, руки раскинулись в стороны, перекрывая линию столкновения.

— Довольно, — произнёс он без нажима, но так, что слово легло между ними как приказ. — Здесь не место вашим личным счетам. Всё, что между вами, уходит корнями глубже любых стен и переживёт не один обряд. Сейчас решает лишь исполнение.

Напряжение удержали волей, пока оно не уступило форме.

Сначала отступил один, за ним — другой. Ладони опустились, плащи сомкнулись на плечах, капюшоны вновь скрыли черты, возвращая фигурам безличность, необходимую для продолжения действия.

Они не молились и не склоняли головы. Под тканью, у основания шеи, проступали одинаковые метки — выжженные знаки, едва различимые в колеблющемся свете. Когда голоса смолкли окончательно, в зале остался лишь шорох ткани и ровное, навязчивое биение символов в тени.

Обряд был доведён до конца.

Смещение уже произошло. Остановить его было некому.

4

В ту же ночь Паулин вырвалась из забытья, так и не сумев назвать его сном. Простыня смялась в сжатой ладони; тело сотрясала мелкая дрожь, сухая и упорная, будто нервная память отказывалась отпускать. В груди отзывалось нечто чуждое — не голос, не мысль, а рваное присутствие, задающее собственный ритм.

Боль сжала живот резким узлом. Воздух исчез. Она согнулась над умывальником, и с тяжёлым, надорванным выдохом наружу вышла тёмная вязкая масса, смешанная с кровью. Холодный камень впился в пальцы, удерживая её в реальности, пока судорога не отступила.

Имя всплыло не как воспоминание — как сигнал.

Люси.

Младшая сестра, хрупкая, постоянно болеющая, исчезла без следа. Именно это исчезновение толкнуло Паулин на побег. Ходили слухи, что Альвескарды забрали девочку, решив, что в ней заключён сосуд древнего предсказания.