Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 189 – Pauline Lents

— Это очень трогательно, — произнёс он наконец, чуть наклонив голову. В голосе не было ни тепла, ни участия — только сухая, язвительная насмешка, будто он наблюдал сцену, которая должна была растрогать, но не справилась.

Её челюсть сжалась, так сильно, что скулы резко обозначились под кожей. Она не отвела взгляда от камня дольше, чем на мгновение, будто пытаясь удержать себя в том, что ещё не рассыпалось окончательно.

— Проваливай, — бросила она глухо, не оборачиваясь полностью. Голос был ровным, но в нём не осталось ни терпения, ни пространства для него. — Мне не до тебя.

Он чуть поднял взгляд вверх, выдерживая короткую паузу и выпуская дым в холодный воздух, и последний медленно распался над их головами, растворяясь в темноте.

— Я пытался вытащить твоего ребёнка, даже когда ты уже предала всё, что стоило удерживать, — произнёс он ровно, почти без интереса. — Я не ждал от тебя благодарности — её никогда и не было. От тебя всегда оставалось только одно: ненависть, аккуратно вырезающая всё остальное.

Слепое напряжение дрогнуло в теле от его попытки ткнуть в больное; по коже прошёл резкий внутренний спазм, и голос впервые разорвал могильную тишину.

— Ты хреновый доктор, Готье, — выдохнула она резко, с холодной злостью. — Отвратительный.

Он на мгновение замер, затем коротко усмехнулся, будто услышал не оскорбление, а неудачную попытку задеть.

— Разве? — произнёс он спокойно, с ленивой насмешкой, выпуская дым вверх. — Смертные молятся на меня, когда я вытаскиваю их близких из рук смерти, даже когда уже слишком поздно.

Тяжёлый выдох сорвался с её губ, а тело удерживало себя в последнем усилии, чтобы не сорваться и не шагнуть к нему прямо здесь, у могилы — своей и той, что принадлежала её ребёнку.

— Что тебе нужно? — произнесла она сдержанно, но с заметным надрывом в голосе. — Пришёл смотреть на моё горе или тебе просто не хватает зрелищ?

Готье выдержал на ней взгляд — долгий, почти сверлящий, прежде чем так же спокойно докурить, словно ставя точку в разговоре и не считая нужным продолжать. Бычок он бросил нарочито близко к ней — к сырой земле у самой могилы, как знак полного пренебрежения, и тот глухо ударился о почву, пепел осыпался следом.

— Ничего подобного, — произнёс он, усмехаясь. — Я лишь хотел сказать, что рад твоему возвращению.

Он чуть склонил голову — не в уважении, а в демонстративной вежливости, отточенной до издёвки. Показательный поклон вышел коротким, почти небрежным; затем он развернулся и ушёл, не ускоряя шаг, а смех, тихий и почти довольный, остался позади него и растворился в темноте, как будто принадлежал не человеку, а самой земле вокруг.

Ярость не сразу поднялась внутри неё — она сжалась внутри, тяжёлая и плотная, не находя выхода; в воображении уже проступила чёткая, почти ясная картина того, как ломается его шея под её руками, без лишних движений и без сомнений.

— Только свинья вроде тебя способна на такую грязь, — произнесла она глухо.

Бросив взгляд на бычок, она прищурилась; на мгновение в выражении мелькнуло почти удовлетворение — холодное, короткое, без эмоции, с точностью жеста, после чего наклонилась и спокойно подняла его с земли.

Дальше она пошла не к главному входу, а в обход, туда, где находились окна лаборатории Готье, оставшиеся чуть приоткрытыми. Проходя мимо, она не замедлилась ни на шаг. Бычок коротко взлетел в её пальцах и исчез в щели приоткрытого окна, ударившись о поверхность стола внутри.