Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 188 – Pauline Lents

— Значит ты решила уйти?! — сорвалось у неё резко, с явным недовольством. — Обратно к этим уродам?

Пальцы на дверной ручке неохотно разжались, а голова медленно повернулась к Шион. Холодный взгляд прошёлся по ней без интереса к возражениям.

— Да, — произнесла она ровно, сжав смятую простыню в пальцах и коротким резким движением швырнув её в сторону кровати. — Сожги это недоразумение.

Дверь за её спиной закрылась, сухой щелчок отрезал пространство, будто вместе с ним из комнаты выдернули воздух.

Сначала пришла пустота — ровная, почти привычная телу, слишком быстро узнаваемая как отсутствие того ощущения, к которому она жаждала вернуться все эти годы. Брошенная в неё простыня сжалась в пальцах до онемения и тут же ослабла, будто вместе с уходом Паулин исчезла сама опора.

Дыхание сбилось, плечи ушли внутрь, и тело медленно осело на кровать, уже без плавности — с резким внутренним обрывом. Осознание догнало следом: она остается не с ней, а уходит туда, где однажды всё началось и где её уже однажды не стало.

Сжатие вспыхнуло — простыня сорвалась из пальцев и ударилась в стену. Движение оборвалось. В тишине, заполнившей комнату до краёв, растворился тихий вскрик боли и неверия.

2

Портал раскрылся беззвучно, разрывая пространство коротким всплеском света, и тут же схлопнулся за спиной, оставив после себя холод, вцепившийся в кожу. Паулин вышла в ночь, не задерживаясь ни на вдох; сорочка тонкой тканью липла к телу, не защищая от ветра, но шаг не замедлялся ни на мгновение, будто движение к цели не требовало подготовки и не имело выбора.

Земля под ногами была сырой, тяжёлой, напитанной дождём и временем. Впереди темнел камень, вросший в почву так глубоко, что граница между памятью и землёй перестала существовать.

Ребёнок умер при родах, и спустя время Синклит забрал и её жизнь — не рядом, а следом, так что место стало общим не от одновременной смерти, а от того, как земля свела их в одну точку. Она остановилась перед камнем без узнавания и без паузы; взгляд прошёл по нему коротко и точно, как по уже известному имени, которое не требует повторного прочтения.

Ветер прошёлся по открытому плечу, холодный и настойчивый, но не изменил её положения. Тело не искало защиты, не смещалось, не отвечало на внешний холод — словно принадлежность к этому моменту уже была отрезана заранее.

Тишина вокруг была плотной, не пустой. В ней не было ожидания — только факт земли, камня и того, что однажды здесь уже закончилось.

Паулин медленно провела ладонью по холодной поверхности камня — по той стороне, где в земле должно было быть тело ребёнка. Движение было почти осторожным, лишённым цели, будто она пыталась запомнить не форму, а сам факт прикосновения. Слёзы не были слышны; они просто появлялись и исчезали, не нарушая тишины.

Позади, за спиной, тьма чуть дрогнула сухим, резким звуком — сталь ударила о кремень, высекая искру. Мгновение спустя вспыхнул слабый огонь от трута: кто-то зажёг огниво, медленно, привычным движением, как будто здесь подобное молчание не было чем-то необычным.

Она резко обернулась. Движение было мгновенным, почти хищным — будто тишина, державшая её секунду назад, треснула и осыпалась; взгляд ударил в темноту, выхватив силуэт у кромки света. Готье стоял так, будто всегда был здесь: свет от огнива медленно добирался до его лица, вырезая из тьмы спокойные, слишком собранные черты, почти издевательски ровные на фоне её сорванного дыхания. Ярость не поднималась сразу — она поднималась медленно, с опасным запозданием, которое всегда предшествует срыву.