Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 186 – Pauline Lents

Ту самую простыню, которую он однажды раскрыл на столе в собственном кабинете, спокойно давая понять, что после утраты чести судьбу наследницы Ленц теперь будет определять уже не регент дома.

Память вспыхнула мгновенно, однако первым ударом стала не простыня, а колыбельная — проклятая мелодия, под которую Миорель когда-то потеряла ребёнка, а затем начала медленно сходить с ума, цепляясь за собственную боль так отчаянно, что в какой-то момент против неё поднялся уже сам Синклит. Всё закончилось кровью, войной и её смертью, а теперь Паулин возвращала ему этот звук с холодной, почти мучительной точностью, заставляя вновь услышать ту же самую мелодию среди чужих рук, чужих прикосновений и его собственного бессилия.

Простыня лежала рядом уже как второй удар: тогда белая ткань с пятном крови тяжело хлопнула о столешницу, становясь доказательством чужой принадлежности, а теперь безмолвно лежала смятой среди покрывал и чужих рук, переворачивая смысл того же самого жеста.

Паулин даже не повернула к нему головы полностью, смотря на него боковым взглядом без смущения и без попытки оправдаться, словно заранее знала, что именно он должен почувствовать в этот момент.

— Ты совсем потеряла остатки разума? — слова сорвались раньше, чем он успел остановить себя, жёстко ударяя по комнате так, что даже музыкальный механизм на мгновение начал восприниматься тише. — После всего ты решила ударить меня именно этим? Именно этим?!

Воздух в помещении стал тяжелее почти мгновенно. Напряжение неприятно пульсировало где-то в висках, а взгляд всё равно продолжал цепляться за эту проклятую простыню рядом с ней, за колыбельную, за чужие следы на её коже, будто она сознательно собирала вокруг себя всё, что способно было вскрыть его старые ошибки.

— Думаешь, я всё это время жил так, будто ничего не произошло? — последние слова уже почти перешли в крик, а ярость в голосе начала опасно смешиваться с тем надломом, который он сам уже переставал контролировать. — Думаешь, только ты помнишь тот день? Только тебе пришлось потом смотреть, во что всё превратилось?!

Тьма дёрнулась вместе с его голосом, заставляя пламя свечей резко дрогнуть. Злость и вина внутри медленно смешивались во что-то тяжёлое, от чего становилось всё труднее дышать, пока Паулин наконец не обернулась в его сторону сильнее, глядя на него безэмоционально и с тем холодным отвращением, от которого раздражение внутри почти сразу стало ещё сильнее.

— Миорель, скажи хоть что-нибудь! — слова прозвучали хрипло от сдерживаемой ярости, однако стоило колыбельной вновь раздаться между ними, как тьма сорвалась с его руки раньше, чем он успел остановить движение.

Музыкальный механизм с треском ударился о стену, рассыпаясь по полу искорёженным металлом, и в наступившей тишине он ещё несколько секунд продолжал смотреть на разбитые детали, будто всё равно продолжал слышать внутри эту проклятую мелодию.

— Ты действительно считаешь, что во всём виноват только я? — он резко обернулся обратно в их сторону, только теперь окончательно ощущая, что звук наконец-то исчез.

Недовольное цоканье тихо прозвучало в комнате, после чего она полностью отвернулась в сторону Шион, демонстративно убирая его из поля зрения. Ладонь медленно скользнула по щеке Шион, и та почти сразу прикрыла глаза от прикосновения, будто происходящее вокруг окончательно перестало иметь для неё значение.