Книга Погоня за судьбой, страница 851 – Ди

Смываю всё это сюда, в чистую воду… Это стало бы форменным кощунством, намного хуже религиозного — и я пинком отбросила эту мысль в сторону.

— Ну что, наберём водички в дорогу? — спросила я, выдавив из себя ободряющую улыбку.

Алиса кивнула, и я полезла в кузов за канистрами…

* * *

Мы устроились у воды. По-настоящему устроились впервые за… время. Долгое? Пожалуй, так. Каждая минута теперь растягивалась в час.

Мы не просто «остановились на пять минут и побежали дальше», не «перевели дух, держа палец на курке». Мы сидели. С помощью хитрости незнакомца и простого карандаша я развела крохотный костерок из охапки сухих веток — дым почти не пах, и это было странным подарком: никакой вони, только вода, только лёгкий шелест листвы и потрескивание огня. Алиса, порывшись в кузове, извлекла из рюкзака на свет алюминиевый котелок и своё «к-л-м-н» — которое когда-то показалось забавной детской считалочкой, а теперь оказалось спасением.

— Папа говорил, что горячая вода — это уже половина уюта, — сказала Алиса.

Она сидела, прислонившись к камню, прямо так, на земле, а Оскар улёгся с ней рядом, положив голову ей на колени. Она гладила его, глядя в огонь, и большую часть времени молчала. И я тоже молчала — и это была какая-то правильная тишина — не передышка между боями, а просто тишина.

Я смотрела то на девочку, то на комок из каких-то травок, которые она высыпала в котелок, когда вода закипела, и которые кружили теперь по поверхности, и думала о том, что этот ребёнок, оказывается, умеет обустраивать быт лучше меня. Я-то привыкла жрать холодные консервы прямо из банки, запивая водой из горлышка, и никогда не считала это чем-то неправильным. Но сейчас, глядя на Алису, я вдруг поняла: это «неправильно» было не в смысле гигиены или вкуса. Оно было неправильным в каком-то другом, более важном смысле — в том, который отличает выживание от жизни.

Алиса вновь полезла в рюкзак — и в мою ладонь лёг мятный леденец. Я неуверенно смотрела на глянцевую упаковку, а девочка сказала:

— Ешь. У меня ещё есть немного.

— А какой он? — спросила я наконец, едва успев проглотить слово «был». — В смысле, твой папа.

Она подняла глаза, и они блеснули в свете костра — не слезами, а тем особым влажным блеском, который бывает, когда человек достаёт из памяти что-то очень дорогое.

— Он… — она запнулась, подбирая слово, — основательный. Всё делает по правилам. Но не потому, что боится ошибиться, а потому что так было правильно. Чтобы всем было хорошо.

— Похоже, он самый основательный в мире человек, — сказала я.

— А мама смеялась и говорила, что он перестраховщик.

— А мама?

— Что — мама? — спросила Алиса и опустила взгляд на Оскара. Её пальцы погрузились в собачью шерсть.

— Какая она?

— Мама… лёгкая. Она смеётся так, что даже папа переставал хмуриться. Но после того, как она попала в больницу, я её не видела…

Она осеклась, а я решила больше ничего не спрашивать. Взяла кружку и осторожно отлила туда немного содержимого из котелка.

— А у тебя? — вдруг спросила Алиса. — У тебя есть семья?

— Была, — то ли ответила, то ли поправила я. — Давно.

— А где они теперь?

— Умерли, — коротко сказала я.

«Вот и поговорили».

— Но ведь… — начала она со странным звоном в голосе, который вдруг наполнился то ли надеждой, то ли мольбой, — но ведь мы можем быть семьёй. Ты моей, а я — твоей. А с дедушкой нас будет уже трое.