Книга Погоня за судьбой, страница 180 – Ди

«Не человек. Уже не человек…»

Слова прозвучали, как эхо моих собственных мыслей — тех, что я гнала от себя с тех пор, как впервые увидела своё отражение с мехапротезами. Я смотрела на шевелящиеся губы офицера, но уже не слышала его. Перед глазами плыли красные круги.

«Не человек. Уже не человек… Снова…»

— … Что ж, не буду вам больше докучать, — донеслось сквозь шум в ушах.

Офицер взглянул на наручные часы и поднялся со стула.

— Отдыхайте и приходите в себя, и советую вспомнить все детали и мельчайшие подробности прошедших дней… И раз уж вы врали мне, постарайтесь не врать хотя бы следственной комиссии, которая очень скоро прибудет. Чистосердечное признание пойдёт вам только на пользу — особенно, когда вашу историю за вас расскажет детектор лжи…

Покинув палату, мужчина аккуратно прикрыл за собой дверь — и я осталась наедине с тихим посапыванием соседа.

Подняла руку — ту, что осталась, — и скрипнул металл. Тяжёлый, массивный наручник громко лязгнул о поручень койки, напоминая, что я не пациент, а заключённая. Биомеханика работала, но это было движением марионетки на короткой верёвочке.

И тогда пришло осознание. Не мысль, а удар под дых: «Всё это случилось. Именно так. Они ушли. Марк мёртв. Дядя Ваня пропал, а Мэттлок — стёрт. Всё, ради чего я терпела, за что цеплялась — испарилось, и осталась только эта цепь, эта койка и выжженная пустота внутри».

Ком в горле лопнул. Сперва беззвучным криком, судорогой диафрагмы, а потом хлынули слёзы — горячие, бесконтрольные, смывающие остатки сил. Я плакала, захлёбывалась собственным бессилием, не в силах остановить это землетрясение. Повязка на глазу промокла насквозь.

Дверь отворилась, и вошла медсестра с подносом.

— Ой, ну что же вы, ну не надо так, не надо… Всё будет хорошо…

Её голос был фальшиво-сладким сиропом, капающим на открытую рану. Она поставила поднос с белой тарелкой безликой каши и пластиковой ложкой. Прикосновение её салфетки к щеке было неумелым, чужим, как вытирание пролитого молока.

А в дверном проёме замер хмурый здоровяк в штатском. Он не охранял — он наблюдал. Ему было неловко от этого спектакля чужого горя, и когда мои рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами, а взгляд уткнулся в эту отвратительную, будничную кашу, на его лице мелькнуло явное облегчение. Спектакль окончен, порядок восстановлен — можно дальше нести службу.

Здоровяк приблизился и отстегнул наручник с моего запястья. Некоторое время постоял рядом, потом в нерешительности помялся у двери.

— Я скоро вернусь, — пробубнил он. — Чтобы без глупостей, понятно?

С этими словами он вышел в коридор.

Я осталась одна, и тишина палаты обрушилась сверху всей своей тяжестью, а в тишине этой назойливо звенел, как насекомое, обрывок памяти. Даже не картинка, а ощущение.

Сквозь приступ едкой горечи я пыталась собраться с мыслями. Я в полной жопе, тут всё ясно — прошедшая жизнь перечёркнута жирным крестом. Но что-то ведь было между ней и тем, где я оказалась. Не сон, не галлюцинация умирающего мозга, а послание, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в доску.

Профессор Мэттлок и Томас, которых я каким-то образом увидела в каюте. Произнесённое имя — Владимир Агапов — хлипкий, но единственный мост через пропасть. Кто-то или что-то — гусеница, профессор или моё издыхающее сознание — выдернуло меня из тёплых объятий небытия и сунуло в руку этот компас. Сломанный, залитый кровью, но всё ещё куда-то указывающий.