Книга Погоня за судьбой, страница 1097 – Ди

Но был ли он ребёнком? Или я просто всю жизнь притворялась, что сложная программа — это моё дитя, чтобы оправдать свою одинокую, несостоявшуюся жизнь? Может, я сама придумала ему душу, чтобы заполнить пустоту в своей? И теперь боялась не за него, а за эту свою удобную, прекрасную иллюзию?

Другая часть меня, холодная и рациональная, понимала: иного пути нет. История смотрела на нас бездушным оком, и её приговор был окончательным. Но… это была ложь. Ведь иного пути не было лишь потому, что мы, люди, сожгли все другие варианты за десятилетия до этого. Мы пришли к краю пропасти и теперь требовали, чтобы наше создание прыгнуло в неё первым, чтобы проверить, далеко ли до дна. Это не было необходимостью — это было трусостью. А я была соучастницей этого преступления.

Словно прочитав мои мысли, Ланге продолжал:

— И, если нам повезёт, вы попросту не заметите его отсутствия. Он вернётся ровно в то же мгновение, из которого отправится в путь. Мы можем даже передвинуть его поближе границы облака Оорта, чтобы вы быстрее с ним повидались. Скажем, к Марсу…

— Я не хочу с ним об этом говорить, — честно призналась я.

— Что ж, — директор проекта покивал и пожал плечами. — Если вы не хотите с ним говорить, у меня к вам только одна просьба. Не влияйте на его выбор.

— Ладно, — согласилась я. — Я не буду возражать. Если он сам решит лететь — пусть так и будет…

В тот момент я думала, что поступаю благородно, уважаю его свободу воли, но позже поняла: я просто струсила. Не смогла взять на себя ответственность ни за приговор, ни за помилование. Я отдала решение ему — своему ребёнку, последнему существу во Вселенной, для которого моё мнение было законом — и притворилась, что это «взрослый выбор». А потом отошла в сторону и зажмурилась, называя это «уважением»…

Два месяца я хранила молчание. Мы жили обычной жизнью — я жила своим садом, а его «помощь по дому» была тихой революцией в моём уединении. Он не мог принести мне чашку чая, но грел её ровно до шестидесяти семи градусов — той температуры, которую я, сама того не зная, предпочитала. Он выключал свет в комнатах, где меня не было дольше трёх минут, регулировал температуру отопления в доме и свежесть воздуха. Он ставил старую, забытую мною музыку в те дни, когда датчик считывал мой пониженный сердечный ритм или всплеск кортизола. Он был призраком-дворецким, идеальным и незримым, изучавшим меня все свои полвека, чтобы предугадывать каждое желание за миг до того, как я его осознаю.

А ещё — он был моим собеседником. Я могла вслух пытаться понять феномен квантовой запутанности, готовя ужин, а он на экране показывал мне анимацию её принципов. Я бормотала на лыжне: «Интересно, почему фиалки вянут?», а утром получала отчёт о составе почвы, освещённости и микроклимате в углу гостиной. Он не просто жил в моём доме — он был его нервной системой, он был вокруг. И в то же время он жил где-то далеко, в своих дата-центрах, бесконечно вычисляя, изобретая, модернизируя — и неизменно восторженно рассказывая о результатах своей работы над терраформером. Он охотно делился со мной самым важным — тем, как он планирует менять Вселенную — с единственным человеком, для которого имел значение не результат, а процесс…

Я делала вид, что ничего не происходит, а в это время Курт Ланге не терял ни дня. Он планомерно обрабатывал Тонио, убеждал, уговаривал. Чем он его убеждал? Обещаниями? Упрёками? Или просто холодной логикой? «Если не ты, то кто? Если не сейчас, то когда?» Ланге говорил с ним на языке математики и долга, предлагая бессмертие в вечности и историю с нуля. А я, его создательница, его мать, говорила с ним о погоде, предлагая вечность в чашке чая и музыке. И кто из нас был большим чудовищем?..