Книга Заговор братства, страница 4 – Арно Штробель

— Я должен говорить с ним наедине, — не дал ему договорить снайпер. И так ясно, что было бы, если бы речь шла о нем…

Руку, снова поднявшуюся для удара, удержал сзади молодой карабинер. Росси резко обернулся и с бешенством посмотрел на него. Карабинер побледнел. Он понял, что такое вмешательство принесет ему много неприятностей, и тем не менее выдержал взгляд. Росси опустил кулак.

Снайпер с интересом и даже с благодарностью посмотрел на молодого полицейского, но тот предпочел не заметить его взгляд. Видимо, его чувства к человеку, который только что убил папу, тоже были далеки от приязненных. Просто он умел владеть собой.

Больше Росси не смотрел на него. Он повернулся спиной и сел на край письменного стола. Взгляд его был устремлен на противоположную стену. Закурил. Над его головой плыл синий дым, поднимался выше и достигал неоновых ламп, а потом растворялся.

В комнату вошли другие карабинеры. Он смотрел на новые лица и на каждом видел одинаковую смесь печали и гнева. Появился пожилой человек в форме, лысый. Подошел к нему и плюнул под ноги. Да, с эмоциями они не справляются… При этом лысый прошептал несколько слов по-итальянски, но он их, конечно, не понял. Было похоже на то, что этот человек проклинал его. Может, попросить Росси перевести?

Послышались торопливые шаги, и в комнату вошел высокий священнослужитель — епископ Леонардо Корсетти. Увидев, кто сидит на стуле, он застыл как вкопанный. На какое-то мгновение он не совладал с мимикой. Но это было действительно мгновение, может быть секунда. Епископ повернулся к Росси и сказал ему по-немецки:

— Этого человека били. Очевидно, это сделали вы. Не будете ли вы так добры вытереть ему лицо?

Росси что-то прошипел своим подчиненным — по-итальянски. И ему вытерли мокрой тряпкой кровь с лица, причем полицейский — толстяк в тесной форме — не преминул надавить на разбитый нос. Боль опять отдавалась вспышками молнии в голове, но он перенес ее молча. Его посадили. Он смотрел прямо в глаза церковного иерарха. Сел и епископ, причем стул для него поставили так, что они располагались на расстоянии приблизительно двух метров друг от друга.

— Сын мой, ты хотел говорить со мной, — мягко сказал церковнослужитель. — Почему именно со мной?

Легкая дрожь в его голосе позволяла чувствовать, что для него значило сидеть лицом к лицу с убийцей папы.

— Ваше преосвященство, я должен говорить с вами наедине. Это действительно важно. Жизненно важно.

— Ни в коем случае, — вмешался Росси.

Епископ умиротворяюще поднял руку. «Странно, — подумал снайпер. — Его взгляд, несмотря на большую боль — это видно, — нельзя назвать злым».

— Почему ты хочешь говорить со мной наедине?

Он минуту помолчал, а потом сказал:

— Я хочу исповедоваться!

Корсетти кивнул:

— Это не возбраняется.

— Ваше преосвященство, я не позволяю, — взорвался Росси. Он уже не мог стоять на одном месте. Но комнатушка была слишком мала, и его передвижения в ней больше всего напоминали метания разъяренного тигра в клетке. — Этот человек безумен.

Епископ встал.

— Если Божие дитя хочет спасти свою душу, я помогу ему. Этого не может мне запретить никто. Оставьте нас.

У Росси побелели губы, и он сжал их так крепко, что они разделили его лицо, подобно тонкому мазку, на две неравные части. Он сказал что-то одному из полицейских. Тот, достав из внутреннего кармана формы несколько специальных ремней, подошел к арестованному и крепко привязал его к стулу.