Книга Натурщица, страница 106 – Эсми Де Лис

Зал оживает шепотом. Кто-то восхищается, кто-то морщится.

И вдруг Рори, не выдержав, выкрикивает:

— Это шедевр!

Я прыскаю в кулак, делая вид, что кашляю, чтобы скрыть смешок.

Комиссия перешептывается, затем один из членов совета подытоживает:

— Провокация, да. Но это также искусство, в которое вы вложили всю душу. Работа принимается.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение уходит из тела.

Рори выходит после меня. Один из членов комиссии придирается к каждой мелочи, но в итоге признает ее работу «смелой и свежей». Затем Эва. Ее заваливают вопросами о технике, однако в конце концов все же хвалят за оригинальность.

Когда защита заканчивается, зал наполняется легким шумом. Некоторые преподаватели подходят ближе, разглядывают мою картину.

— У тебя потрясающий стиль, – говорит та девушка, которая защитила меня перед профессором. – Такое сочетание света и тени встречается редко.

— Спасибо, – отвечаю я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Ко мне подбегает Рори, сияя от восторга.

— Лили! Ты просто… ты снесла крышу всем в зале! Я в жизни не видела, чтобы комиссия так спорила из-за дипломной работы. Это же успех!

— Ты молодец, Лили! – Эва радостно обнимает меня, сжимая так крепко, что у меня невольно вырывается смешок.

Я слушаю их, улыбаюсь, но взгляд сам собой скользит к окну. Там стоит Рейз. В темной рубашке, с букетом красных пионов в руках. Его глаза прикованы только ко мне.

Все внутри сжимается, кто-то невидимый тянет меня к нему.

— Мне нужно идти, – быстро говорю я, обнимаю подруг и почти бегу прочь.

Он ждет у выхода и молча протягивает мне цветы. Его губы трогает дерзкая улыбка.

— Поздравляю, – произносит он низким голосом.

Я сжимаю стебли так крепко, что чувствую, как под пальцами хрустят зеленые листья, и ноги подкашиваются.

— Пойдем. Мне нужно кое-что показать тебе, – говорит он.

Мы выходим из зала. Я все еще держу букет, чувствую его тяжесть и аромат, смешанный с бешеным ритмом моего сердца. Рейз открывает для меня дверь своего McLaren, и я послушно сажусь внутрь. Он не произносит ни слова всю дорогу до студии, лишь изредка бросает на меня короткие взгляды.

Когда мы приезжаем, он первым входит внутрь и щелкает выключателем. Лампы зажигаются одна за другой, наполняя пространство студии мягким золотистым светом. Я делаю несколько неуверенных шагов вперед и замираю, забыв, как дышать.

В центре комнаты, на вращающемся подиуме, стоит скульптура. Я.

Это совершенная копия меня, высеченная из белоснежного мрамора.

Каждая линия моего тела передана с точностью. Он воссоздал все: изгиб ключиц, едва заметную родинку на плече, тонкие запястья. Даже тот легкий наклон головы, который я иногда делаю, когда о чем-то задумываюсь, – он поймал этот момент и увековечил его в камне.

Скульптура обнажена, но не полностью. Тончайшая мраморная ткань – техника, которой владели лишь великие мастера прошлого, – струится по телу, как мокрый шелк. Драпировка плотно облегает грудь, скользит по животу и тяжелыми глубокими складками падает с бедер, оставляя ноги открытыми.

Мраморные пальцы скульптуры расслаблены, губы чуть приоткрыты, а глаза прикрыты. В этой позе столько покорности, что мне становится дурно. Я смотрю на это произведение искусства и понимаю: он изучил каждый сантиметр моего тела, пока я даже не подозревала о его существовании. Это памятник его одержимости.