Книга Маршал в чужом мундире, страница 73 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Я положил лист.

— Эта бумага стоит выговора мне и головы — всем остальным. Дёшево для Дома, дорого для меня.

Аркадий смотрел на меня, и улыбка сходила с его лица медленно, как загар.

— Ты хочешь трибунала, — пояснил он.

— Я хочу полного разбирательства. Открытого, с материалами, со всеми четырьмястами двенадцатью томами. Пусть империя официально решит, что это было: преступление или война. Половинчатых бумажек я не подписываю.

— Это безумие. Ты ставишь на кон голову.

— Аркадий. — Я налил ему вина, потому что его бокал опустел, а мой я не тронул и не собирался. — Голову я поставил на кон в тот день, когда мне вручили приказ с восемью корытами. Твоими, кстати, стараниями — но об этом мы поговорим в другой раз, не сегодня, у нас так славно идёт вечер.

Аркадий не взял бокал.

— Что тебе нужно? — спросил он тихо, и вот это был уже настоящий его голос, без бульона. — Чего ты добиваешься?

— Правды в документах, — отозвался я. — Больше ничего. Мне не нужна месть, Аркадий, успокой отца: месть — это трата ресурсов на прошлое. Мне нужно, чтобы всё, что сделали мои люди, было записано как подвиг, а не помиловано как шалость. За это я буду драться со всей империей, включая семью.

Я встал.

— И передай юристам Дома: бумага хорошая. Пусть не расстраиваются.

Из дневника князя Александра Петровича Нахимова (обнаружен и опубликован много позже):

«Аркадий доложил: отказался подписывать. Требует полного разбирательства.

Аркадий считает это гордыней и глупостью. Аркадий ошибается, и меня тревожит, что четвёртый в очереди наследования не видит того, что вижу я, семидесятидвухлетний.

Мальчик не защищается. Мальчик наступает. Он превращает собственный процесс в смотр своих сил, и если он его выдержит — а он рассчитывает выдержать, — то выйдет из зала суда человеком, которого империя официально признала правым против приказа.

Триста лет я не видел в этой фамилии никого, кто умел бы воевать.

Кажется, я увидел. И кажется, первое, с чем он воюет, — это мы».

Зал заседаний высшего военного суда адмиралтейства был рассчитан на четыреста человек и последние сорок лет использовался в среднем на девять.

Восьмого числа он был полон.

Закрытость слушаний, как объяснил мне Вяземский, означала лишь то, что не пустили хронику и публику. Зато пустили всех, кто имел право: офицеров штаба, представителей Домов, чинов департаментов — и все, кто имел право, пришли, потому что дело № 14 к восьмому числу было самым обсуждаемым делом империи.

Я сидел на скамье подсудимых.

Скамья, кстати, оказалась удобная. Я отметил это в своей внутренней описи как единственный приятный сюрприз дня.

Суд составляли трое: два адмирала от флота и председатель — адмирал флота Строев.

Про Строева мне рассказал Вяземский, коротко и исчерпывающе: «Пётр Игнатьевич Строев, семьдесят один год, последний живой командующий, который водил флот в настоящий бой. Это было тридцать шесть лет назад. С тех пор он смотрит на всех нас и молчит. Если он на слушании заговорит — слушайте очень внимательно».

Накануне слушания меня попытались обработать в последний раз.

Приехал человек от военного министра — обходительный контр-адмирал с портфелем, — и час, за чаем, который Марфа Игнатьевна подала с видом дегустатора ядов, объяснял мне интересы флота.