Книга Маршал в чужом мундире, страница 74 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Поймите, лейтенант. Полное разбирательство — это прецедент. Сегодня суд признает правым вас, завтра каждый лейтенант будет решать, какой приказ ему выполнять. Флот не может себе этого позволить.

— Согласен, — сказал я.

— Вот видите…

— Поэтому я и настаиваю, чтобы меня наказали. Ваше превосходительство, вы невнимательно читали мою позицию. Я не прошу признать меня правым в нарушении приказа. Я прошу две отдельные вещи: наказать меня за нарушение — и признать сами действия профессионально верными. Первое защищает дисциплину. Второе защищает истину. Флоту нужны обе, а бумага, которую мне предлагали подписать, хоронила вторую ради первого.

Контр-адмирал допил чай.

— Вы всегда так разговариваете? — спросил он.

— Только с умными людьми. С остальными приходится проще.

Он уехал, увозя портфель нераскрытым, и, как я узнал позже, доложил министру дословно одно: «Не тратьте людей, он готовился к этому суду дольше, чем мы».

Он ошибался только в сроках. Я готовился к этому суду сорок лет — просто тогда я сидел по другую сторону стола.

Первые три часа читали материалы.

Обвинение было изложено сухо и, надо отдать должное, честно — Вяземский писал заключение сам, и заключение обвиняло меня по всем пунктам, без скидок. Неисполнение боевого приказа. Сокрытие. Самовольное ведение боевых действий. Отягчающие: умысел и подготовленность.

Потом встал юрист Дома Нахимовых — Дом, несмотря на мой отказ, прислал защиту, и не пустить её я не мог — и полтора часа говорил о смягчающих обстоятельствах: юный возраст, отсутствие опыта, тяжёлое положение, невозможность оценить…

На словах «невозможность оценить» я поднял руку.

— Подсудимый желает заявить? — спросил Строев.

— Желаю отвести собственную защиту, — отозвался я.

По залу прошёл гул.

— Основание?

— Защита излагает позицию, противоречащую моей, — ответил я. — Защита утверждает, что я не ведал, что творил. Я ведал. Все восемьдесят четыре дня, каждое решение, с полным пониманием последствий. Прошу занести и позволить мне отвечать самому.

Строев смотрел на меня секунд пять.

— Занесите, — сказал он. — Защита, сядьте. Подсудимый, вам предоставляется слово. Учтите: всё, что вы скажете, ляжет в основу приговора.

— На это и рассчитываю.

Говорил я одиннадцать минут. Я репетировал восемь, но зал был большой, пришлось медленнее.

— Господа судьи. Я не буду оспаривать факты — они установлены следствием точно, и я удостоверяю их все. Приказ я не выполнил. Донесений не отправлял. Действовал самостоятельно. Виновен по всем трём пунктам, и прошу в приговоре так и записать.

Гул. Строев поднял ладонь, и гул стих.

— Я хочу оспорить одно, — заметил я. — Одно-единственное слово в деле. Слово «самонадеянно».

Я вышел из-за скамьи — мне разрешили, я спросил взглядом у Строева, и он кивнул.

— Самонадеянность — это когда человек берётся за то, чего не умеет, в расчёте на удачу. Господа, в деле четыреста двенадцать томов. Найдите мне в них удачу. Захват узла планировался шесть суток и опирался на реестры перевозок за два года. Позиция у брода выбиралась четверо суток по расчётам штурмана Ремизовой. Ложные цели строились по расчёту сигнатур. Письмо коменданту Тьену опиралось на его послужной список за тридцать лет. Покажите мне том, где мне повезло, — и я соглашусь со словом «самонадеянно».