Книга Маршал в чужом мундире, страница 71 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Её звали Настей, она была дочерью здешнего садовника, ей было девятнадцать, и когда она вошла и увидела меня, она уронила лейку.

— Ваша светлость… простите, я думала, вы у его сиятельства… я только цветок…

— Настя. Стойте. Всё в порядке.

Она стояла, прижав лейку к груди, и смотрела на меня во все глаза, и я увидел в этих глазах то, чего не видел ни в одних глазах в этом доме.

Она смотрела на Митьку.

Не на героя Тарниса, не на актив Дома, не на подозрительного самозванца. На Митьку, с которым она, надо полагать, выросла в этом северном крыле, среди прислуги и младших, и который однажды засушил её цветок и хранил его в столе.

И которого больше не было.

— Он вырос, — сказал я, кивнув на горшок. — Спасибо, что поливали.

— Вы же просили, — сказала она тихо. — Перед отлётом. Вы сказали: Настька, ты только это, не забудь. Я и не забыла.

Горло сжало опять — его горло, не моё, — и на этот раз я не стал пережидать.

— Настя, — пояснил я. — Я на войне сильно переменился. Вы это увидите, и другие увидят, и будут говорить всякое. Я хочу, чтобы вы знали одно: что бы я ни делал и каким бы я ни стал — этот цветок будет стоять на этом окне. Пока стоит дом.

Она закивала, часто-часто, и убежала.

Я сел на Митькину кровать и долго сидел.

— Прости, парень, — сказал я наконец. — Я делаю что могу. Но кое-чего я вернуть не могу, и мы оба знаем чего.

Семейный ужин случился на пятый день, и я готовился к нему как к бою в окружении.

Проблема была простая и смертельная: за столом собиралось семнадцать Нахимовых, включая девятерых моих братьев, четырёх сестёр и трёх невесток, — и я не знал в лицо никого из них.

Митькина память мне не досталась. У девятнадцатилетнего наследника не было привычки вести записи о родне, а официальная генеалогия давала имена и даты, но не лица, не голоса и не то, кто с кем не разговаривает с позапрошлого года.

Мы готовились трое суток. Пухов поднял всё: светскую хронику за десять лет, списки гостей приёмов, реестры дарений, судебную тяжбу третьего брата с седьмым из-за охотничьего домика. Бурый два вечера простоял со мной над портретной галереей младшего поколения, как над картой минного поля: «Вот этот, со срезанным подбородком, — Пётр, одиннадцатый, он вам в прошлом году не отдал долг за проигрыш, восемьсот империалов, есть расписка». К ужину я знал семнадцать досье наизусть.

И всё равно чуть не погиб на первой же минуте.

Полная дама в летах, войдя в столовую, раскрыла объятия:

— Митенька! Дитя моё!

По досье под это описание подходили две тёти и одна двоюродная бабка. Обнимать наугад было нельзя: у каждой был свой протокол нежности, и перепутать значило спалиться вернее, чем на танцах.

Меня спасла Марфа Игнатьевна, которая — по случайности, в которую я не верю до сих пор, — проходила через столовую с соусником.

— Аглая Петровна, — сказала она с почтением, — вы б не тискали мальчика, он с дороги контуженный.

Аглая Петровна. Двоюродная бабка. Протокол: поцелуй в лоб, справиться о ногах.

— Тётя Аглая, — сказал я, целуя её в лоб. — Как ваши ноги?

— Ах, Митенька, и не спрашивай…

Дальше пошло легче.

Братья меня изучали. Все девять, каждый по-своему: второй — свысока, шестой — с завистью, одиннадцатый (тот, что с долгом) — с опаской. Разговор за столом шёл о ценах на верфи, о скачках и о помолвке кого-то с кем-то, и я быстро понял главное: эти люди не были ни злы, ни глупы. Они были не нужны. Двадцать два наследника при одном наследовании — это двадцать один человек, всю жизнь готовящийся к должности, которой не будет, и заполняющий ожидание чем придётся.