Книга Маршал в чужом мундире, страница 70 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Люди раскрываются в деле, отец.

— Люди — да. Ты — нет. Ты не раскрылся, Дмитрий. Ты появился.

В камине треснуло полено.

Я молчал. Молчание — половина всякой беседы.

Князь ждал секунд двадцать — он тоже умел молчать, — потом еле заметно наклонил голову, признавая ничью.

— Впрочем, — сказал он, — мне безразлично. Запомни это, Дмитрий, потому что это единственная искренняя вещь, которую ты услышишь в этом доме: мне безразлично, кто ты. Мне не безразлично, чей ты.

— И чей же я?

— Дома, — ответил князь. — Ты теперь главный актив Дома Нахимовых. Триста лет мы жили процентами со славы мёртвого. Живой приносит больше, но требует управления. Тобой будут управлять, Дмитрий. Мягко, дорого, с любовью. Чем раньше ты перестанешь сопротивляться, тем всем будет удобнее.

Я встал.

— Спасибо за честность, отец.

— Сядь, я не закончил.

— Закончили, — проговорил я. — Всё остальное — детали, а детали мне изложит Аркадий. Одно встречное уведомление, раз у нас вечер искренности.

Князь поднял бровь.

— Мной уже управляли. Люди значительно жёстче вас. Хотите знать, где они теперь?

— Где?

— Понятия не имею, — ответил я. — Я перестал ими интересоваться, когда они перестали быть препятствием. Доброго вечера, отец.

Я вышел.

Уже в дверях я услышал за спиной звук, которого не ожидал.

Князь Александр Петрович смеялся.

В галерею я пришёл ночью, когда дом уснул.

Свет здесь не гасили никогда — портреты полагалось освещать, это было записано в уставе Дома, Пухов показывал.

Я шёл вдоль трёхсот лет.

Адмиралы с победами. Потом адмиралы с должностями. Потом церемониймейстеры, смотрители и кавалеры. Я шёл от крупных табличек к мелким, пока не дошёл до знакомого худого лица.

Постоял.

— Здравствуй, старик. Я вернулся. Твоя копия висела у меня в кают-компании, и, честно говоря, работала лучше половины штаба.

Старик молчал сурово. Здесь, в подлиннике, он был темнее — краска состарилась.

— Я тебе принёс кое-что.

Я достал из кармана лист и развернул. Это была копия акта о капитуляции крепости Тарнис — обычная канцелярская копия, я взял её у Пухова.

— Первая с твоих времён, — продолжил я. — Триста лет, старик. Я проверял по спискам: последняя капитуляция, принятая офицером этой фамилии, — твоя.

Я сложил лист и сунул за раму — глубоко, чтобы не выпал.

— Пусть полежит у тебя. В этом доме это единственное место, где её не украдут.

Утром я разбирал Митькины комнаты.

Это надо было сделать, и сделать самому — я откладывал это восемьдесят с лишним дней, потому что на войне было чем оправдаться.

Комнаты были маленькие. Кровать, стол, шкаф, всё казённое, как в юнкерском училище. За девятнадцать лет мальчик не завёл себе почти ничего своего — то ли не на что было, то ли незачем.

В шкафу — мундиры и одна гражданская пара.

В столе — я уже знал что: расписка, записи гонок и место, где лежал цветок, который теперь лежал у меня.

И на подоконнике, за шторой, — горшок.

В горшке рос цветок. Живой, ухоженный, недавно политый. Тот же самый вид, что и засушенный, — я не ботаник, но эти мелкие синие звёзды ни с чем не спутаешь.

Я стоял и смотрел на него.

Кто-то поливал этот цветок всё время, пока хозяин комнаты был на войне. И до войны. И, судя по толщине стебля, — годами.

Найти оказалось несложно: я просто спросил у горничной, кто ухаживает за северным крылом.