Книга Маршал в чужом мундире, страница 43 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Мне рассказывали, что после этого Вяземский молчал секунд двадцать.

— «Крейсер „Тёща“ уничтожен прямым огнём главного калибра противника, — прочёл он наконец. — Продержался три залпа». Лейтенант, вы понимаете, что этот документ будут читать в академии?

— Понимаю, — сказала Ремизова. — Мне об этом уже говорили.

Бурого допрашивали дважды.

Первый раз — двадцать минут, по абордажу «девятого». Он отвечал коротко, точно, называл время с точностью до минуты и ни разу не сказал лишнего слова.

Второй раз его вызвали через день, и я до сих пор не знаю, что именно Вяземского зацепило.

— Старшина Бурый. В вашем деле указано: осуждён за нанесение побоев офицеру. Ольгинская база, два года назад.

— Так точно.

— Опишите обстоятельства.

Бурый посмотрел на него.

— Господин капитан первого ранга, какое это имеет отношение к делу?

— Прямое, — ответил Вяземский. — Я устанавливаю, из кого состоит соединение, нарушившее приказ. Отвечайте.

И Бурый ответил.

Он рассказал всё — про транспорт с ранеными, про сто мест в госпитале, про нетопленый ангар, про маты из тренажёрного зала, которые он принёс и которые ему велели унести лично, при людях, для дисциплины.

Про двадцать девять умерших.

Он говорил ровно, глядя в стену, тем же голосом, которым докладывал о времени стыковки.

Когда он замолчал, в кают-компании было очень тихо.

— Занесите, — кивнул Вяземский.

— Господин капитан первого ранга, — пояснил секретарь. — Это не относится к предмету.

— Занесите дословно, — повторил Вяземский. — Старшина, ещё вопрос. Вы дважды могли отказаться от участия в операции. Первый раз — когда мичман Нахимов объявил, что не идёт на Тарнис. Второй — когда стало ясно, что донесения не отправляются. Почему не отказались?

Бурый молчал секунд десять.

— Он спросил, за что меня посадили, — сказал он наконец.

— И?

— И дослушал до конца, — отозвался Бурый. — До того места, где двадцать девять. Господин капитан первого ранга, за два года меня спрашивали четыре раза. Все четыре раза до конца никто не дослушал.

Он помолчал.

— А потом он поставил меня старшим. Не после того, как я хорошо воевал. До. На второй день, когда я ещё никто был.

Вяземский положил перо.

— Идите, старшина.

Бурый встал.

— Господин капитан первого ранга. Разрешите сказать не по вопросу.

— Разрешаю.

— Вы его судить приехали, — уточнил Бурый. — Дело ваше. А только вы вот тут сидите, бумаги читаете. Так вы почитайте список за девятые сутки. Там девять фамилий.

— Я его читал.

— Вы его прочтите ещё раз. Против каждой фамилии там приписка, чьей рукой сделана — не знаю, а только я такого ни в одном журнале не видал. Там написано, кто он был и за что сидел. Ежов Павел Ильич — угон транспортного средства, поехал за девушкой.

Он козырнул и вышел.

Мне потом рассказывали, что Вяземский после этого объявил перерыв на час, чего не делал ни разу за всё следствие.

На четвёртый день Вяземский обедал.

Отказаться он не мог: у него шёл шестой час допросов, а Марфа Игнатьевна вошла в кают-компанию с кастрюлей и поставила её на стол поверх материалов дела.

— Сударыня, здесь документы.

— А тут суп, — сказала Марфа Игнатьевна. — Двигай бумажки.

Он подвинул.

Он съел две тарелки, а один из его секретарей — три, и я потом отметил в своей внутренней описи, что борщ Марфы Игнатьевны безотказно действует на любую комиссию любого мира, и что это, вероятно, единственная константа во вселенной.