Книга Маршал в чужом мундире, страница 40 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Нас за это и повесят.

— Карл. — Я выдержал паузу. — За это как раз не вешают. Вешают за то, что прячут.

Я пошёл к люку и остановился.

— И ещё. Найдите мне парадный портрет. Тот, который «для вдохновения». Повесьте в кают-компании, где будет заседать комиссия.

— Зачем? — не понял Дуров.

— Пусть смотрит, — сказал я.

За два часа до швартовки ко мне пришла Ирма Гарц.

Она стояла в дверях каюты и не входила.

— Мне сказали, к вам идёт следствие.

— Идёт.

— Меня будут допрашивать?

— Обязательно, — отозвался я. — Госпожа Гарц, я вам обещаю одно: в моих журналах записано, что вы не передали противнику ни одного сведения и не написали ни одной ложной сводки. Это правда, и я подпишусь под ней где угодно.

— И что мне это даст?

— В империи — ничего, — сказал я честно. — В Конкордате — тоже ничего. Зато лет через десять кто-нибудь прочтёт журнал и поймёт, что вы за человек.

Гарц усмехнулась.

— Через десять лет.

— Через десять лет, — согласился я. — Госпожа Гарц, я не умею предлагать людям хорошее сейчас. Я умею предлагать только не стыдно потом.

Она постояла ещё.

— Вы странный мальчик, — сказала она и ушла.

Марфа Игнатьевна встретила меня у камбуза.

— Митенька. Комиссия эта — они обедать будут?

Я остановился.

Я как-то не думал об этом. Я думал про журналы, про трофейные ведомости, про то, в каком порядке подавать документы. Про обед не думал.

— Будут, — сказал я медленно.

— Тогда я борщ поставлю, — сказала Марфа Игнатьевна.

— Марфа Игнатьевна.

— Что?

— Тот же самый борщ?

Она посмотрела на меня с достоинством.

— У меня один борщ. Он всем годится. И конкордатским годился, и этим сгодится.

Я стоял в коридоре и хохотал так, что мимо проходивший вахтенный шарахнулся в переборку.

Пятьдесят три дня. Взятый узел, разбитый конвой, тринадцать вымпелов, четыре тысячи голодных в крепости и следственная комиссия на подходе.

И повариха, у которой один борщ на всех — на своих, на чужих и на тех, кто приехал тебя судить.

— Ставьте, Марфа Игнатьевна, — сказал я, отдышавшись. — Обязательно ставьте.

Крейсер «Гневный», штабной вымпел юридического департамента. За тридцать минут до швартовки.

Капитан первого ранга Илья Борисович Вяземский, старший следователь по особо важным делам адмиралтейства, в третий раз перечитывал дело.

Дело было тощее и оттого особенно скверное.

Приказ от 14-го числа: войти в систему Тарнис, штурмовать крепость. Подпись командующего соединением. Пятьдесят три дня молчания. Ноль донесений. Ноль запросов. Ноль рапортов.

И слухи. Целый ворох слухов, из-за которых, собственно, департамент и зашевелился, потому что слухи в делах Вяземского всегда означали одно: где-то произошло нечто, о чём никто не хочет писать бумагу.

За годы службы Вяземский научился главному: не бывает так, чтобы человек нарушил приказ и при этом всё было в порядке. Бывает одно из двух. Либо он трус и прячется, либо он вор и наживается.

Третьего варианта Вяземский не встречал ни разу.

— Швартовка через тридцать минут, — доложили с мостика.

— Что там? — спросил Вяземский, не поднимая головы.

Помощник посмотрел на экран.

— Э-э… — сказал он.

— Что «э-э»?

— Господин капитан первого ранга, я насчитал тринадцать вымпелов. Из них пять — конкордатские. Плюс три под призовым флагом. Плюс сорок два грузовых борта на стоянке.