Книга Маршал в чужом мундире, страница 101 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Бурый смотрел на схему долго.

— Понял, — сказал он наконец. — Разрешите уточнение по исполнению.

— Давайте.

— Раз гостей бережём — их надо водить. — Он потёр висок. — Слесарь этот должен видеть то, что нужно, и не видеть остального. Само не получится, нужна постановка. Театр нужен, ваше благородие. А я в театрах не был ни разу.

— Ничего. — Я подошёл ближе. — Я вам дам лучшего режиссёра в округе.

— Кого?

— Штофа, — отозвался я. — Человек, который голосом взял станцию Устье, всю жизнь ждал этой роли.

Театр работал пять месяцев и стал, подозреваю, лучшей постановкой сезона в обоих государствах.

Труппа знала о спектакле лишь частично — полный замысел держали пятеро. Остальной округ честно жил свою жизнь, а мы следили, чтобы гости — к двенадцатому месяцу их стало четверо — видели её под правильным углом.

Гости видели: ремонт казарм. Борьбу с контрабандой — сводки изъятий, подлинные. Толпы вольнонаёмных, которые после министерской депеши начали разъезжаться — мы возили одних и тех же людей «на выезд» четырьмя рейсами, и Штоф лично ставил им сцены прощания в порту, доведя одну артельную тётку до настоящих слёз, после чего она потребовала у него надбавку «за душевность» и получила.

Гости видели два летающих корыта местного дивизиона. «Венец» они видели тоже — у дальнего причала, с расстыкованными панелями, в перманентном «ремонте по износу»: Зойка раз в неделю переставляла леса и разбрасывала свежий крепёж.

Гости не видели Гнездо — в мёртвый кластер не ходил никто и ничто, все грузы шли туда через схроны Кестера, тропами, которых не было на съёмке.

И раз в месяц гости отправляли донесения. Как — мы знали с девятого месяца: контейнер в грузах старательской артели, дальше цепочка. Мы её не рвали. Мы её лелеяли.

— Ваше благородие, — доложил как-то Штоф после очередного «прощального» спектакля, — а знаете, что самое смешное? Я за пять месяцев их всех полюбил. Особенно слесаря. Работает, между прочим, отлично — золотые руки, не хуже штатных. Может, оставим после войны?

— Карл, после войны он военнопленный.

— Вот я и говорю: оставим. Пленных мы устраиваем лучше некоторых своих, спросите на Тарнисе.

Лучшей постановкой театра стал «разукомплектованный „Хальдер“», и я обязан описать её подробно, потому что нигде так не сошлись искусство и монтажная пена.

Задача стояла тяжёлая. «Хальдер» ушёл в Гнездо, в причальный ярус, — но «Хальдер» числился нашим призом, гости о нём знали, и его исчезновение было бы дырой в картине. Тяжёлый крейсер не иголка: он обязан где-то стоять.

Он и стоял.

У дальнего причала «Главной», в самой запретной и оттого самой просматриваемой зоне, весь год стоял «Хальдер» — каркас в натуральную величину, обшитый списанными панелями, с башнями из проката и с честной табличкой «Проход запрещён». Строила его бригада Герданова-старшего по обмерам настоящего, а художественным руководителем — официально, приказом, с формулировкой «ответственный за облик объекта» — шёл Штоф.

Штоф вложил в объект душу.

Раз в месяц с макета публично снимали что-нибудь ценное: башню, антенный блок, лист пояса — и увозили «в ремонтный фонд». Дважды вокруг него ходила комиссия с планшетами и горестно разводила руками — комиссию играли писари Пухова, отрепетированные до мелочей. А в годовщину Тарниса Штоф превзошёл себя: устроил у макета митинг ветеранов с возложением венка «кораблю, который больше не выйдет», и слесарь-лазутчик, стоявший в оцеплении, смотрел на это, по докладу Бурого, «с лицом человека, дописывающего донесение».