Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 64 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Вечерний сумрак окутывал полигон влажной, тягучей мглой, смешивая запахи остывающей глины и прелой травы с запахом брезента и собственного пота, который уже въелся в каждую складку формы. Палатка, натянутая между деревянными стойками, колыхалась от порывов ветра, и брезент хлопал глухо, как крылья старой птицы, пропуская сквозь щели холодный воздух, оседавший на коже липким инеем. Внутри было сумрачно — только один светильник, подвешенный к центральной стойке, разгонял тьму, оставляя на лицах жёлтые пятна света, и в этом свете пыль танцевала медленно, как снег в безветренную погоду. Запах сырой ткани смешивался с запахом земли и металла, и этот коктейль уже стал привычным, как дыхание.

Бух сидел в центре палатки, поджав ноги, и перед ним на расстеленном брезенте лежали пакеты ИРП — коричневые, шершавые, с выцветшими надписями, которые уже не разобрать. Пальцы его, короткие, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии, и рядом лежал ручной безмен — маленький, с металлическим крючком, который он достал из своего вещмешка. Блокнот был открыт на новой странице, и столбцы цифр заполняли её, как строчки бухгалтерской книги. Запах чернил смешивался с запахом еды, и этот контраст был странным, почти сюрреалистичным.

Романов сидел в углу, наблюдая. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Смотрел на Буха, на его руки, которые двигались с той же точностью, с какой он когда-то заполнял отчёты, и в этом движении была уверенность, которая рождалась из привычки. В груди шевельнулось что-то — не надежда, а холодное уважение к человеку, который превращал хаос в порядок.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете светильника. Взгляд его был сосредоточенным, как у человека, который видит перед собой задачу, а не еду. Пальцы его перебирали пакеты, взвешивая каждый на безмене, и цифры ложились на бумагу с точностью до грамма.

— Сухари — по два на человека, — сказал он, и голос его был ровным, как у диктора, читающего отчёт. — Тушёнка — по полбанки. Чай — по щепотке. Сахар — по кусочку. Соль — по щепотке.

Пальцы его разложили порции на брезенте, и каждый пакет был подписан фамилией — аккуратно, печатными буквами, как в ведомости. Каждая порция была отдельной кучкой: два сухаря, половина банки тушёнки, пакетик чая, кусочек сахара, щепотка соли в бумажном уголке. Всё это занимало не больше ладони, и выглядело жалко на фоне того, что люди привыкли есть дома.

Кеды сидел рядом, его глаза были широко открыты, и он смотрел на свою порцию — маленькую, почти игрушечную, как будто он ошибся, и это была только половина того, что ему полагалось. Пальцы его сжали край брезента, и ткань натянулась, когда он подался вперёд.

— Это всё? — спросил он, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Бух поднял голову, и в его взгляде не было жалости — только факт, как цифра в колонке. Посмотрел на Кеды поверх очков, и в его глазах мелькнула тень понимания, но не мягкости.

— Всё, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Мы не знаем, когда будет следующий подвоз. Может, завтра. Может, через неделю. Ешь мало — выживешь дольше.