Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 67 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов обвёл их взглядом. Пять человек, включая его самого. Пять тел, пять судеб, пять историй, которые привели их в эту грязь, в этот холод, в этот полигон. Они были разными — возраст, прошлое, статьи, — но теперь они были вместе. И знал, что это — единственное, что имеет значение.

— Мы — отделение, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которая резала тишину. — Мы — ОС. Мы — не просто контрактники. Мы — те, кто выживет. Потому что мы будем держаться вместе.

Слова повисли в воздухе, осели на брезенте, смешались с запахом глины и пота. Кеды поднял голову, и в его глазах мелькнула искра, которая разгоралась. Бух кивнул, и его пальцы сжали блокнот, как будто он запоминал этот момент. Дед хмыкнул — коротко, беззвучно, и морщины у его рта углубились. Очки снял очки, протёр их о рукав, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.

Романов поднял руку, указывая на каждого по очереди.

— Кеды — правая рука, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Ты будешь рядом со мной. Ты будешь моим голосом, когда меня не будет. Ты будешь моими глазами, когда я не вижу. Ты — моя тень.

Кеды выпрямился, и его пальцы перестали дрожать. Кивнул, и в его глазах было обещание.

— Бух — учёт, — продолжил Романов, поворачиваясь к нему. — Ты будешь считать всё. Патроны, еду, воду, бинты. Ты будешь знать, сколько у нас осталось, и когда нам нужно будет просить подвоз. Ты — наш порядок.

Бух поднял блокнот, и его пальцы открыли его на чистой странице. Кивнул, и в его взгляде была профессиональная сосредоточенность.

— Дед — мудрость, — сказал Романов, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Ты видел две войны. Ты знаешь, что бывает. Ты будешь говорить нам, когда мы ошибаемся. Ты — наш голос.

Дед поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнула усмешка. Палка стукнула о землю, когда он переложил её с одной руки на другую.

— Очки — глаза, — закончил Романов. — Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть врага до того, как он увидит нас. Ты — наш тепловизор.

Очки надел очки, и стёкла блеснули в свете светильника. Кивнул, и в его взгляде была холодная уверенность, как у хищной птицы, которая высматривает добычу.

Романов замолчал. Тишина стала плотнее, как глина, и в ней слышно было только дыхание пяти человек. Смотрел на них, на их лица, на их руки, на их глаза, и в груди поднималось что-то тёплое — не надежда, а уверенность, что они смогут.

— Я — командир, — сказал он, и голос его стал твёрже, как сталь. — Но я не буду вами командовать. Я буду вас вести. И я выведу вас живыми. Обещаю.

Слово «обещаю» повисло в воздухе, как клятва, как присяга, которую нельзя нарушить. Романов смотрел на них, и в его взгляде была та же холодная решимость, что и у инструктора, но с добавлением чего-то другого — ответственности, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет.

Протянул руку — ладонью вверх, пальцы разжаты. Кожа на ладони была шершавой, с мозолями, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть. Рука повисла в воздухе, ожидая.

Кеды смотрел на неё секунду, потом положил свою руку сверху. Пальцы его были тонкими, с длинными ногтями, и они дрожали, но не от страха — от решимости.

Бух поднял свою руку, и его пальцы, короткие, с обгрызенными ногтями, легли на руку Кеды. Не говорил ничего, но его взгляд был сосредоточенным, как на отчёте.