Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 66 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Рядом Кеды ел свою тушёнку, и его лицо было спокойным, без гримасы. Жевал размеренно, как будто это было обычным делом, и в его движениях уже не было отвращения, только сосредоточенность.

— Хорошо, — сказал Романов, закончив есть. — Теперь — отдых. Завтра — снова полигон.

Палатка погрузилась в тишину. Только шорох брезента и редкие вздохи нарушали её. Романов лёг на спину, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Закрыл глаза, и в темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране. Но теперь он знал, что его собственное пятно было серым, почти невидимым. Был сыт — настолько, насколько это было возможно. И это было главное.

Пальцы сжали край лежанки, и провалился в сон, слыша, как Бух переворачивает страницы блокнота, как Кеды дышит ровно, как Дед кашляет во сне. И знал, что завтра будет новый день — с той же холодной едой, с той же грязью и той же надеждой на то, что они выживут.

Глубокая ночь опускалась на полигон, затягивая небо чёрным, беззвёздным пологом, который давил на землю тяжестью, как бетонная плита. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как старая глина, и в этой тишине каждый звук — шорох брезента, скрип деревянных стоек, дыхание спящих — казался оглушительным, как выстрел. Палатка, в которой расположилась группа, была погружена в полумрак — только один светильник, висевший на центральной стойке, разгонял тьму, оставляя на лицах жёлтые пятна света, и в этом свете тени танцевали медленно, как призраки.

Романов сидел на своей лежанке, чувствуя, как глина прилипает к ткани формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Смотрел на четырёх человек, которые сидели напротив, на брезенте, расстеленном на земле, и в их глазах читалось напряжение, смешанное с доверием, которое ещё не окрепло, но уже начало пускать корни. Запах пота, сырой ткани и оружейного масла смешивался с запахом земли и травы, и этот коктейль был привычным, как дыхание.

Кеды сидел слева, его пальцы, тонкие, с длинными ногтями, сжимали край брезента, и костяшки побелели от напряжения. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, но в глазах появилась та искорка, которая была редкостью в этом месте — не надежда, а готовность, которая рождается из уверенности, что ты не один.

Бух сидел справа, и его блокнот лежал на коленях, закрытый, с ручкой, зажатой между страниц. Пальцы его, короткие, с обгрызенными ногтями, лежали на обложке, и в их неподвижности чувствовалась сосредоточенность, как у человека, который знает, что сейчас произойдёт что-то важное, и он готов это записать.

Дед сидел чуть позади, опираясь на палку, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжимали рукоятку, как опору. Кашель, сухой, с хрипом, разорвал тишину, но он подавил его, прикрыв рот ладонью. Глаза его, выцветшие голубые, с белесой поволокой, смотрели на Романова с той же холодной уверенностью, что и всегда.

Очки сидел с краю, его бинокль лежал на коленях, и пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, касались корпуса, как будто проверяли его целостность. Глаза его, даже сквозь стёкла очков, были острыми, как лезвие, и они скользили по лицам, фиксируя каждую деталь.