Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 63 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Бывало, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с кашлем, который разрывал тишину. — В Чечне мы ели холодное месяцами. Мясо — замороженное, хлеб — чёрствый, вода — из луж. Привыкаешь. Организм перестраивается. Главное — не думать о том, что ты ешь. Думать о том, что ты будешь делать после того, как поешь. Потому что война не ждёт, пока ты переваришь жир.

Кеды снова зачерпнул гречку, и теперь его лицо было спокойным, без гримасы. Жевал размеренно, как будто это было обычным делом, и в его движениях уже не было отвращения, только сосредоточенность.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным. — А если я привыкну к холодному, я перестану чувствовать вкус?

Романов повернул голову, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Привыкнешь, — сказал он. — Перестанешь замечать. Твои рецепторы притупятся. Еда станет просто топливом. И это — хорошо. Потому что если ты будешь думать о вкусе — ты будешь думать о доме. А дом — там, где тебя нет.

Тишина повисла в палатке. Слышно было только, как двадцать человек жуют холодную еду, как хрустят сухари, как чавкает жир, как где-то в углу кто-то кашляет. Запах тушёнки и сырой гречки смешивался с запахом пота и сырой ткани, и этот коктейль уже не казался странным — он стал частью их мира, их новой реальности, в которой не было места горячему супу или свежему хлебу.

Романов доел тушёнку. Банка была пустой, и жир остался на дне, смешанный с крошками сухарей. Вытер ложку о рукав, и ткань оставила на ней масляный след, который через минуту впитался в волокна. Положил банку в мусорный пакет, который Бух аккуратно сложил у входа, и почувствовал, как желудок начинает переваривать эту пищу — медленно, с усилием, как старый механизм, который привык к более качественному топливу.

Поднялся, чувствуя, как боль в левом колене отзывается привычной волной. Вышел из палатки, и холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом глины и травы. Смотрел на серое небо, которое уже начинало темнеть, на облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины. Знал, что завтра всё будет так же. Холодная еда, холодная вода, холодная земля. Но был готов. Был сыт — настолько, насколько это было возможно. И это было главное.

Вернулся в палатку. Кеды уже доедал свою порцию, и его лицо было спокойным, без следов отвращения. Бух записывал последние цифры в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке. Дед сидел с закрытыми глазами, и его дыхание было ровным, с лёгким свистом, который выдавал больные лёгкие.

— Всё, — сказал Романов, садясь на свою лежанку. — Завтра — снова полигон. Спать.

Палатка погрузилась в тишину, только редкие вздохи и шорох брезента нарушали её. Романов лёг на спину, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Закрыл глаза, и в темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране. Но теперь он знал, что его собственное пятно было серым, почти невидимым. Был сыт. Был жив.

Пальцы сжали край лежанки, и провалился в сон, слыша, как Бух переворачивает страницы блокнота, как Кеды дышит ровно, как Дед кашляет во сне. И знал, что завтра будет новый день — с той же холодной едой, с той же грязью и той же надеждой на то, что они выживут.