Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 61 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что оно скоро станет другим. Но сегодня он научился не бояться холода.

Серый вечер опускался на полигон влажной, тяжёлой мглой, смешивая запахи остывающей глины и прелой травы с запахом брезента и собственного пота. Палатка, натянутая между деревянными стойками, колыхалась от порывов ветра, пропуская сквозь щели холодный воздух, который оседал на коже липким инеем. Внутри было сумрачно — только один светильник, подвешенный к центральной стойке, разгонял тьму, оставляя на лицах жёлтые пятна света, и в этом свете пыль танцевала медленно, как снег в безветренную погоду. Запах сырой ткани смешивался с запахом земли и металла, и этот коктейль уже стал привычным, как собственное дыхание.

Романов сидел на земле, чувствуя, как глина прилипает к ткани формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Пальцы сжимали коричневый пакет, который лежал на коленях — плотный, с шершавой поверхностью, пахнущий пластиком и типографской краской. ИРП — индивидуальный рацион питания — был тяжёлым, и его вес (3 килограмма) давил на бёдра, как кирпич, напоминая о том, что это — единственная еда на сегодня, единственная энергия, которая поддержит тело в грязи и холоде.

Нож вошёл в пластик с сухим треском, и воздух хлынул наружу — смесь консервов, сухарей и химического аромата, который исходил от пакетов. Пальцы нащупали содержимое: банка тушёнки, пакет с гречкой, сухари в герметичной упаковке, чай, сахар, соль, несколько таблеток для обеззараживания воды. Всё было холодным — металл банки обжигал пальцы ледяным прикосновением, сухари были сухими, как пыль, и гречка была сырой, требующей варки, которую нельзя было провести под открытым небом.

Открыл банку тушёнки. Металлическая крышка соскочила с резким хлопком, и запах ударил в нос — жирный, мясной, но с примесью консервантов, которые делали его химическим, почти искусственным. Пальцы коснулись содержимого — жир был застывшим, белым, как воск, и он скользил по пальцам, оставляя на них маслянистый след, который въедался в кожу и не оттирался даже сухой травой. Ложка — алюминиевая, с ободранным краем, — вошла в банку с лёгким хрустом, и Романов зачерпнул комок холодного жира, поднёс ко рту. Жир налип на нёбо, как холодный воск, оставляя металлический привкус, который смешивался с вкусом мяса, но был слишком солёным, слишком жирным — и этот вкус въедался в язык, не исчезал даже после сглатывания.

Прожевал. Жир опустился в желудок, оставляя после себя ощущение тяжести, как от камня, и в груди разлилось холодное тепло — не согревающее, а лишь напоминающее о том, что организм получает энергию, но не удовольствие. Пальцы снова зачерпнули тушёнку, и движения стали механическими, как у автомата, который не чувствует вкуса.

Кеды сидел рядом, сжимая свой пакет, и его пальцы дрожали, когда он пытался открыть банку. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и он смотрел на еду с таким видом, как будто перед ним была отрава, а не ужин. Губы его были сжаты, и кадык ходил вверх-вниз, когда он глотал слюну, пытаясь побороть отвращение. Пахло от него потом и страхом, и этот запах смешивался с запахом тушёнки, создавая густой, удушливый коктейль.