Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 131 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Смена постов, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Очки — ты на бруствере. Дед — на северном фланге. Кеды — на южном. Бух — в блиндаже. Я — в центре. Если увидите дрон — кричите.

Группа разошлась по своим позициям, и их шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Очки лёг на бруствер, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя. Дед ушёл на север, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он удалялся. Кеды занял южный фланг, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта.

Романов стоял в центре, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как сеть нависает над ним, как броня, как паутина, готовая принять удар. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, как плесень сквозь бетон, — тонкий, вибрирующий звук, врезавшийся в барабанные перепонки, заставлявший зубы стискиваться до скрежета. Сначала — едва различимый, как комариный писк на другом конце поля, но через секунду звук наливался металлом, становился плотнее, острее, превращаясь в тот самый визг, который невозможно спутать ни с чем другим, — звук бензопилы, которой режут кость, резавший воздух, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, оседавшую в костях, как дрожь, которую нельзя унять. Серое небо над ними было пустым, но в этой пустоте уже проступала точка, которая росла, приближалась, и её силуэт становился чётче — FPV-дрон с четырьмя пропеллерами, вращавшимися с бешеной скоростью, и боевой частью, висевшей под корпусом, как жало, готовое ужалить.

Первым услышал этот звук Романов — уши, привыкшие к тишине и гулу, уловили его раньше, чем глаза увидели точку, и голос разорвал воздух, как выстрел, командный и резкий, когда рука вскинулась, указывая на небо:

— В сеть! Купол!

Руки бойцов дёрнули тросы, и кевларовая сеть с медной нитью взметнулась вверх, как гигантский платок, который кто-то встряхнул, натягиваясь над головами, закреплённая на кольях, и ткань зашелестела, вставая на место, закрывая их от неба, как паутина, готовая принять удар. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация, сеть натягивалась, и медная нить поблёскивала в сером свете, поднимаясь всё выше, а глаза были устремлены на точку, приближавшуюся, как метеор, падающий с неба.

В трёх метрах над головами первый FPV-дрон врезался в сеть — с глухим, влажным звуком, как будто что-то тяжёлое упало в грязь, — сеть прогнулась под его весом, но выдержала, и медная нить замкнула контакт, и ослепительно-белая вспышка взорвалась над ними, как молния, бьющая в землю, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика ударил в нос — резкий, химический, как кислота, оседающая в лёгких, — и смешался с запахом озона и гари, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь. Звон рвущейся меди пронёсся над ними, как струна, которая лопнула, оставляя после себя тишину, тяжелее, чем взрыв.