Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 128 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Круг. Второй. Третий. Дрон кружил над их позицией, как коршун, который выжидает, и каждый его круг казался вечностью. Романов считал — пять, десять, двадцать, — и числа теряли смысл, когда гул становился то громче, то тише, в зависимости от того, где находился дрон. Запах озона, который исходил от пропеллеров, проникал сквозь брезент, смешиваясь с запахом глины и пота, и этот коктейль был густым, почти удушающим, как кислота, которая оседает в лёгких, не давая вздохнуть полной грудью.

Потом — гул начал удаляться. Сначала медленно, потом быстрее, и он становился тише, как будто дрон уходил, но оставлял после себя тишину, которая была тяжелее, чем жужжание, потому что в ней чувствовалось ожидание. Романов ждал, считая до ста, потом до двухсот, пока не убедился, что гул исчез полностью, и только тишина осталась, которая была плотной, как глина, и в ней слышно было только его дыхание и дыхание его людей.

Откинул термопончо, и ткань зашелестела, как бумага, когда он сел, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:

— Всё. Он ушёл.

Кеды сел рядом, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч, а если он нас всё-таки увидит?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Тогда через пять минут по нам прилетят. Но мы не дадим им шанса. Мы — земля.

Очки убрал бинокль, и его голос был тихим, но уверенным:

— Орлан-10. Он висел на высоте. Смотрел вниз. Но он нас не видел. Мы — не светились.

Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на брезент, который закрывал вход, и в его голове всё ещё звучал гул дрона, который эхом отдавался в ушах, как воспоминание о том, что небо не пустое, что оно жужжит и смотрит, и что оно не уйдёт, пока они не уйдут из этого мира.

— Он нас не видел, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание, как сталь, которая не гнётся. — Но он искал. Они знают, что мы здесь. Вопрос времени.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов сидел в темноте, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который смотрел на вход, — и знал, что они выжили. Сегодня.

— Отдыхаем, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Через час — смена постов. Мы — земля. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, и в ней слышно было только дыхание, которое становилось ровнее, и капли воды, которые падали с брезента, и тишина, которая была их единственным врагом, и их единственным союзником.

Пальцы Романова сжимали край кевларовой сети, и ткань была грубой, с мелкими ворсинками, которые цеплялись за кожу, как сухая трава, и вплетённая в неё медная нить поблёскивала в сером свете, как тонкая паутина, которая отражала даже тусклые лучи, пробивавшиеся сквозь облака. Сеть лежала на глине, и её край был неровным, с узлами, которые были завязаны вручную, и от неё пахло резиной и металлом, смешанным с запахом сырой земли, которая прилипала к кевлару, оставляя на нём тёмные пятна. Ветер колыхал её, когда Романов поднимал её над головой, и ткань шелестела, как сухие листья, и медная нить позвякивала, как тонкая струна, которая вибрирует от малейшего движения.