Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 125 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Нет, если мы не светимся. Но дым нас немного демаскирует. Ждём, пока осядет.

Дед вышел из дыма, опираясь на палку, и его кашель снова разорвал тишину, когда он остановился рядом, глядя на серую пелену, которая медленно рассеивалась, открывая всё больше воронок и обугленных стволов. Его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— Дым — это хорошо. Он нас прячет от тепловизора. Но и от нас тоже.

Романов кивнул, и его взгляд упал на Очков, который появился у входа в блиндаж, и его лицо было бледным, но на нём уже не было той пустоты, которая была после контузии. В его глазах, даже сквозь стёкла очков, была сосредоточенность, которая была его оружием, и он смотрел на дым, как на врага, который должен рассеяться, чтобы он мог видеть.

— Дед прав, — сказал Романов, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Мы не видим их, они не видят нас. Кто первый увидит — тот выиграет.

Рука его указала на бруствер, который был завален глиной и обломками, и он подошёл к нему, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене отдаётся привычной волной. Остановился, глядя на серое небо, которое было пустым, как старый лист, на котором не осталось ни одной точки.

— Всем быть на постах, — приказал он, и голос его был громче, чем обычно, чтобы перекрыть шум, который ещё не стих. — Они могут повторить. Нам нужно быть готовыми к дронам.

Кеды шагнул к брустверу, и его пальцы сжали автомат, когда он вжался в глину, и его дыхание стало поверхностным, почти незаметным, как у человека, который учился быть тенью. Бух остался в блиндаже, и его голос донёсся оттуда, ровный, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Патроны — по норме. Воды — осталось на день. Бинты — в порядке.

Дед направился на северный фланг, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он уходил в дым, который уже начинал редеть.

Очки подошёл к брустверу, и его бинокль был у груди, и он лёг на глину, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань формы, как дым касается его лица, как глаза привыкают к серой мути, которая постепенно становилась прозрачнее. Его голос был тихим, но уверенным, когда он поднял бинокль к глазам:

— Степаныч, я слышу. Уже лучше. Я готов наблюдать.

Романов подошёл к нему, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами, когда он остановился рядом, глядя на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

— Хорошо, — сказал Романов, и его голос был ровным, как дыхание. — Бинокль — твой. Смотри в оба.

Очки кивнул, и его пальцы сжали бинокль, и он вглядывался в серую пелену, которая медленно рассеивалась, открывая обугленные стволы, воронки, которые дымились, и пустоту, которая была более полной, чем тишина. Его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта, в серое пятно на сером фоне, которое не отличается от окружающей пустоты.

Романов стоял рядом, чувствуя, как запах кордита смешивается с запахом сырой глины, как дым медленно оседает, открывая горизонт, который был разорван воронками и обгоревшими стволами. Его взгляд был устремлён в небо, которое было серым, пустым, и в этой пустоте не было ни точек, ни жужжания, только тишина, которая была тяжелее взрывов, потому что она обещала новую атаку, которая может прийти в любой момент.